Благовест - Алиса Клима Страница 170

Да, как хорошо! Как отлично! Как правильно… Надо спать. Надо в этой колыбели спать. Кто-то убаюкивает потихоньку. И никто не станет мешать и не разбудит. Слава богу… Слава богу…

Вера закрыла глаза. Тело совершенно лишилось напряжения. Оно было в абсолютном согласии и с ее разумом, и с душой. Это была не радость. Это было даже нечто большее: то непостижимое и недостижимое соединение с Источником. И это была самая чудесная ночь за все эти одиннадцать лет ее жизни. Ночь, когда сбылась ее мечта: Вера ощутила бесконечный, незыблемый покой. Она доверчиво и бесстрастно погружалась в сон…

* * *

Кузьмич вернулся в лагпункт и прямиком направился к Ларионову. Тот неподвижно сидел в кухне за столом и смотрел перед собой, медленно отпивая коньяк. Лицо его было спокойно и даже безмятежно. Кузьмич молча прошел и, не спрашивая позволения, тоже присел, сняв шапку.

— Пошла в Сухой овраг. Бог милостив… – только вымолвил он тихо, но бодро.

Ларионов посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты ступай спать, Кузьмич, – сказал он как-то особенно участливо и ласково.

Тот мял шапку и думал о чем-то, глядя на Ларионова.

— Я, ваше высокоблагородие, пойду, – наконец промолвил он. – А вы все ж таки должны в нее верить…

Ларионов рассматривал лицо Кузьмича, и было непонятно, слышал ли он того или грезил о чем-то своем.

— Ступай, – повторил он так же бережно.

Кузьмич кивнул и направился к выходу.

— Кузьмич, – вдруг окликнул его Ларионов. – Спасибо тебе за все. О лучших людях я и мечтать не мог. И прости, если что не так…

Старик замялся, будто хотел ответить, но потом, все же ничего не сказав, побрел к выходу, прихрамывая и качая головой.

Ларионов долго сидел в тишине. Часы били несколько раз. Но он все сидел на одном месте. Он даже не мог понять, думал ли о чем-либо. Когда он смотрел вслед Вере, то почему-то беспрестанно повторял внутренне, что она спасена, словно уговаривая себя на что-то. Слово «спасение» все вертелось без устали в голове, формируя какую-то неясную, но при этом принятую всем его существом мысль.

И даже не мысль это была. А какое-то состояние полного созвучия с собой и с миром.

Оно ощущалось совершенно естественным и уместным. Это состояние согласия и отсутствие мыслей не казалось странным, а, напротив, логичным и праведным – единственным, что было сообразно течению. Все прочее обернулось бы бессмысленным, тяжким усилием.

Ларионов вспомнил день с Верой на воде в лодке. Она улыбалась в свете летнего солнышка и говорила: «Дорога домой всегда легкая, быстрая. Не надо грести с усилием».

Вот и дорога домой сама собой пришла… И не требуется никаких ухищрений. Она течет себе и течет, никого не спрашивая о причинах, законах и целях своего течения. Ей нет до них дела. Она просто течет. И его несет так же безучастно и верно… домой… И он это знает. Ему не надо и не хочется спрашивать ни о чем, потому что знание это есть в нем само по себе. Оно всегда там было. Но он его не слышал. А теперь не надо было слышать или думать. Надо было просто течь с ней…

Ларионов отстегнул портупею, выложил на стол свое оружие и бросил рядом ремень. Словно тугой жгут отпустил его. Он долго сжимал, долго не отпускал и управлял его действиями. В этой реке ни ремень, ни оружие, всегда пристегнутое к поясу, были не нужны. Они не могли быть частью дороги домой. Они были атрибутами другой жизни. А может, атрибутами его жизни. А быть может, просто атрибутами жизни.