Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 183

Взять того же Аполлона Григорьева, он первым запел свои стихи под струнный перебор: «Две гитары за стеной жалобно заныли…» Жил он, кстати, здесь, поблизости, и арбатская тема тоже была открыта им, а не Булатом. Умер бедняга от пьянства и несчастной любви полтора века назад, но до сих пор ему даже мемориальной досочки размером с коробку от пиццы нигде не присобачили. Почему? Ясное дело: славянофил, а этого у нас не любят… Когда я пришел на телевидение, мне выдали памятку, в первых строках указано: избегать в эфире любых производных от слова «русский».

— Один из восьми? – удивился Дон, выслушав наш отчет. – Не может быть!

— Манкурты! – скосоротилась Манана.

— Насильно мил не будешь, – тонко улыбнулся я. – Статистика!

— Тогда не надо, – вздохнул БЛД.

— Чего не надо?

— Сюжет в эфир давать не надо.

— Так мы уже смонтировали, – забеспокоилась Роз-Мари. – Может, ночью в понедельник?

— Черт знает что такое! Я же плакал, когда слушал его песни…

Я, правда, не плакал, но вышел из Дома литераторов под впечатлением после закрытого концерта знаменитого барда. Как я туда попал? Благодаря Инне. Она позвонила мне вскоре после встречи на Белорусском вокзале:

— Сев, привет, ты что завтра делаешь?

— Занимаюсь, – хмуро ответил я.

67. Разговелся!

Разумеется, это было чистейшее вранье, ни к каким переэкзаменовкам я еще не готовился. Заниматься мне пришлось совсем другим. Жуткую историю, случившуюся со мной вскоре после возвращения домой, даже вспоминать не хочется. Дело было так: сбросив с себя парадку, я с головой нырнул в мутный омут дембельских удовольствий, о чем мечтал два года на узкой железной койке перед тем, как отрубиться. Какой только плотской небывальщины я не насмотрелся во сне! Но чаще всего видел Парфенонову: она сбрасывала влажный халат, давала мне себя хорошенько рассмотреть, потом, смеясь, убегала, а я, задыхаясь, ее догонял и, когда все-таки настигал, обнаруживал в объятьях холодного Володю Чаусова, умершего в госпитале от порока сердца.

Несколько звонков по старым, доармейским номерам результатов не дали: кто-то сообщил о счастливом браке, кто-то поздравил с возвращением, но от свидания уклонился, две сучки вообще не поняли, с кем разговаривают. Вика Селиванова в очередной раз сошлась с мужем и грустно спросила:

— Где ты был месяц назад, дуралей?

— В армии.

— Жаль, мне тебя так не хватало…

Как вариант рассматривалась и Стригунья, но мне было ясно: чтобы добраться до того, что я подсмотрел в «Светлых далях», придется долго ухаживать за ней, а то и жениться. Мне же хотелось всего и сразу!

Ерунда! – решил я и вышел на охоту в город. Не тут-то было: то ли из меня еще не выветрился запах портянок, то ли девушек пугала скудная армейская стрижка, то ли за время моего отсутствия москвички стали привередливее – не знаю, но все, к кому я подкатывал, морщили носики и спешили по своим делам. Один раз, нахально пристав к незнакомке, томившейся под часами, я чуть не нарвался на драку: парень, которого она дожидалась, все-таки пришел и оказался громилой. Взяв меня за грудки, он занес уже свой пудовый кулак, прицеливаясь, и вдруг улыбнулся:

— Дембель, что ли?

— Дембель, – кивнул я, ожидая мощного удара.

— Тогда понятно. Сам таким был. Иди уж, звездострадалец!

Я сидел дома, грустный и одинокий, когда, как вестник счастья, возник Кот и радостно сказал, что он своих обещаний не забыл: в пятницу его предки отбывают на фазенду под Нарой, где как раз пришло время после майских заморозков предавать земле рассаду, прозябавшую на подоконнике, – и в гости к нему приглашены те самые разведенные вокалистки из Гнесинки – о них однокурсник писал мне в армию. С одной Коля уже спознался, обнаружив ненасытное бетховенское крещендо, а вторую, тоже освоенную, нежную, как ноктюрн Шопена, великодушно уступает мне.