Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 188

Сам я счастлив тем, что видел, как любимая кормила грудью первенца, как набухали её сосцы.

Видел, как сынок на нетвёрдых ножках бежит к морю.

Видел, как дочь-последыш неслась с горы, запуская бумажную птицу. Птица сначала колотилась за ниткой, пикируя носом, а потом вдруг распускала пергаментные крылья и взмывала вверх, гонясь за стаей голубей, облаков, почувствовав неистребимую силу свободы.

Я видел счастье. Я имел драгоценность – женщину, ради которой стоит жить, даже держа её в воспоминаниях.

Жизнь так же неизбежна, как смерть. Может быть, даже более неизбежна.

Живу разобранным на части и тоскую по дому, по малахитовым гардинам кабинета, инкрустированному камину – вдумчивому другу моих одиноких вечеров, по буфетам, ореховому и дубовому, – свидетелям живой радости, по витражным стёклам залы и комнат, по латунным мелочам: резным решёткам, изящным ручкам оконных створок…

Дом – последнее счастье, которое у меня отобрали. Дом ценен мне не обоями в полосочку и зеркалами в рамах, он ценен вместившимися в него мыслями, воспоминаниями, разговорами, счастливым смехом, памятью дыхания спящего ребёнка, шёпотом склонившейся к кроватке матери, молитвами у образов, кошками-мышками и жмурками в столовой.

И сад отобрали. Я там на солнышках ранних сиживал. Сад отобрали, где мне знакома тень каждого дерева. И сердце моё кончилось.

Я в своём доме жил счастливо. Потом ко мне пришли чужие. Они мне сказали: «Вы здесь больше жить не будете. Здесь жить станут другие. Пришла их пора, а вы уходи`те». Сложили мы вещи в узлы и поволокли на тачке в новое наше жилище – в церкву. Позор-то какой мирянину – ой-ёй-ёй – в храме жить и справлять нужду. Храм в портомойню превратили. Возня в храме день и ночь, обустройство, обвыкание.

Дом провожал нас до двери, и оборачиваться на него от ворот – невмоготу, но обернулся. В последний взгляд вместилось всё: фасад с трещинками, медный капельник, горячая хребтина крыши, герань в окне, дочкины глиняные кувшины на подоконнике, кривой берёзовый ствол у крыльца, дуб шумливый, груша-каланча, назади сверкнули стёклышки оранжереи. Плотно прикрыли в доме все окна, форточки, двери. Да что же прикрывать, коли сквозняком безумия по всей стране дует.

Дом мой не сожжён, не разрушен. Дом целёхонек. Дом устоял. Дом мой полон скарба – дитячья юла забыта в кладовой, люлька-качалка на чердаке, дочкины детские книжки и пёрышки, что я ей чинил. Дом мой полон добра. Живи да радуйся. Но не живётся хозяевам в том дому больше. Им велено уходить.

Жизнь дома, двора, сада, семьи разобрали на части. Теперь в дому моём чужие женщины хлопочут. Жить разобранным на части муторно, но самоустранение, забегание вперёд – ещё хуже. Хочу умереть своей смертью, какая мне заготовлена. Пусть берег вечности и невидим, а всё же приближается. И наступит день, что свалит тебя с ног, поборет.

Господи, сохрани в ночи и во дне всю мою семью – детей моих и внуков, зятьёв и свояченицу, – весь мой род, живущий на Земле, о ком знаю и не знаю, соблюди весь мой город, страну – Дом мой. Для Тебя, Господи, мёртвых нет, все живые. Не оставь без Своего спасения, вспоможения и всепрощения кучера моего Гермогена, садовника, доезжачего, сторожа, дворника, подёнщицу, истопника Власа, бабку Калистратовну, Иду, Глебку с Манечкой, повариху нашу, управляющего фабрикою, приказчиков, мужиков моих фабричных, цеховых, доктора Спасова, попа Северина, Алёшку дурковатого, соседей по Яузскому околотку, зеленщика, мясника, часовщика, сапожника-чухонца, что на углу, тёток моих ейских и племянников… Всех их – детей Своих – убереги, Господи. Даруй им радость Твоего присутствия на том и этом свете, радость Твоего приближения.