От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Салуцкий Страница 193

— Ну-ка вспомни, ты в детстве-юности, часом, Зинку Меланину не знала?

— Зинку?.. Да как упомнить, если в ту пору у нас все звались Меланины. В подружайках такой вроде не было, а если по селу… Кто её знает?

— Мать, а вот этого добра молодца, знаешь как зовут? Ферапонт! Тебе это имя о чём-то говорит?

Старуха оживилась, развела кисти рук.

— Ферапонт? Это кто же сегодня старинное имя придумал? Был у нас при царе Горохе Ферапонт Кирьяныч Меланин, о нём все знали. Он до меня помер, но говорили, что он уехал в Москву, разбогател и стал нашим благодетелем. Ребят-девчат забирал в Москву, на учёбу. Помер, говорю, давно, до революции, да тропка-дорожка осталась. Меня тоже подбивали на Москву, но мы с Василием рано сошлись, а ты норов отцовский знал… Да, вот ещё что. Василий говорил, что на фронте встретил Меланина с отчеством Ферапонтович, выходит, сын, иному не быть. Ну, как встретил? Могилу свежую с Ферапонтовичем видел где-то в Венгрии.

Терентий многозначительно посмотрел на Алексея.

— А чего ради Ферапонтом сына назвал?

— Мать потребовала, она в Москву его дорожкой пришла, потом выискала надгробие на Ваганьковском кладбище, каждый год ездит поклониться. Говорит, много доброго тот Меланин людям сделал, и нашему Ферапонту добрая судьба выпадет. Мы перед поездкой в Батурино были на Ваганьково, Ферапонту Кирьяновичу поклонились.

— Коли есть могила, надо бы и мне съездить.

Подивились неисповедимости судеб и нежданному, вроде бы и не родному, а всё же родственному чаепитию. Очень уж затейливы эти фамильно-семейные истории.

Теперь уже на правах чаемых гостей Журба по-свойски испросил у Терентия дозволения достать из Фериного рюкзака бутерброды с колбасой, заботливо наготовленные Зоей, чтобы подзакусить с дальней дороги, и чаёвничанье обещало затянуться до вечера. Спешить уже было некуда.

Почти ровесники, Алексей с Терентием быстро перешли на «ты», и манера разговора резко изменилась. После предъявленной «верительной грамоты» Меланину незачем было вызнавать подноготную гостей, он почти не задавал вопросов, зато много говорил о себе. Журбе показалось, он как бы исповедуется. А может, просто истосковался по общению и изливал душу людям, которых видел хотя и в первый, но наверняка не в последний раз.

И только часа через полтора Алексей понял, что его предположения ошибочны. Узнав, что Журба историк, Терентий счёл нужным поведать ему о судьбе одного из колен Меланиных, о чём и сказал напрямую, завершив повесть о своей жизни.

Говорил он складно.

По врождённой склонности он с четвёртого класса получил прозвище Лесник, ибо летом с утра дотемна пропадал в заозёрных лесах. Мать паковала в плечевую холщовую сумку пару яиц, сваренных вкрутую, ломоть сальца, толстый кусок хлеба и молочную бутыль воды, а ягодное пропитание он добывал сам. Иногда баловал приятелей совместными «походами в тайгу», хотя здешние леса на пологих увалах – не угрюмая чащоба, а светлые березняки-осинники вперемежку с прогалинами, еловыми перелесками и сосняком, ореховым раздольем и зарослями дикой малины. Всё здесь есть.

— А звуки леса? – Терентий сделал вид, что прислушивается. – «Вальс венского леса» Штраус неспроста сочинил.

После десятилетки Лесник ожидаемо рванул в Ленинград, в знаменитый Лесотехнический, чтобы стать лесником не по прозвищу, а по сути.