Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 194

Огонёк отстранилась, села, опираясь спиной о неоклеенную стену.

— Что же мы будем делать дальше? Чем жить?

— Есть у меня в знакомых замечательные люди – Коля и Лиза Урванцевы.

— Те самые молодожёны?

— Те самые. Все тут в настоящем с прошлым борются, а они будущее ищут. Наплевать на настоящее могут лишь сильные люди. Звали за собой, на разработки. Да, у меня же письмо от Урванцева! Не было случая прочесть. Спешил к вам.

Он достал из внутреннего кармана помятый конверт без марок, где размашистым почерком вместо адреса стояло: «Ртищеву О.Л. лично в руки».

Агния снова склонила голову на плечо Олегу Львовичу.

Дорогой Ртищев,

солнца Вашему дню и звёзд Вашей ночи. Вы запропали, но верю, не без причины. Мы с Лизой благодарим за приют. Уезжаем, и нас, вернувшись, не застанете. Получил назначение от Комитета Северного морского пути и Геологического комитета. Едем сперва на Камень, если по старинке говорить. Потом выдвинемся в район реки Норилки, в стойбище Дудинка. После уйдём дальше, в низовья Енисея. Буду искать руду, олово, уголь. Пока там сильные лесоразработки, и всё. Но есть, есть там, должно быть олово!

Ртищев, послушайте, как приедете, в волисполком не ходите. В посёлке есть церковь, ежели не закрыли, и фельдшерский пункт. Но лучше идите на радиостанцию, там оставлю о себе записку, коли разминёмся. Приезжайте, дорогой Олег Львович, работа найдётся. Всюду люди живут. Не в одной Москве. И в Степи Отчаяния живут. В Беловодье пойдём, но не назад, к предкам, а вперёд, чтобы никогда не начинать рассказ детям словами: «Когда я уехал со своей родины…» Пригодимся в своём деле, на своей земле. Порядки и законы в отечестве чужие, но отечество-то наше.

Чувства растерянности и непонимания прошли переплавку в нечто противоположное – в уверенность и осознание своего места. Каждый определился за те полтора года с переворота. И тех, и других с позиции не собьёшь. Всё во мне разрешилось. Жить буду дальше с достигнутой определённостью. Как сказал поэт, прожилками серебряной руды станем пронизывать тьму. Есть призванные из глубин – им и держать, держаться, им устоять, упрочить. Не стыдиться. Не забывать. Не прятать взгляда. Не отдавать Родины. Не стоит бежать ни своей, ни чужой смерти. Чужой не минуем, своей не увидим. А Христос воскреснет!

Ваш Н.М. Урванцев.

Ртищев сложил лист вчетверо.

— Как полагаете, Агния Максимовна, ехать нам?

— Ехать!

— Трудно будет.

— Вот пишут, фельдшерский пункт у них…

Финальная мелодия фисгармонии резко оборвалась. Послышался одновременный вдох изумления сотни глоток: ах-х-х… И в неожиданной тишине отчётливый шаг, перебивший реплики актёров. Ртищев откинул письмо, осторожно освободил плечо, подошёл к заборчику из балясин. Агния вскочила за ним. Они встали рядом, держась за руки, и сверху смотрели, как внизу, посреди сцены, переминается с носков на пятки человек в кожанке и болотного цвета галифе, едва заправленных в рыжие трофейные ботинки. Человек размахивает не бутафорским маузером и взволнованно, обрывающимся голосом выкрикивает в затихший зал:

— Тов-в-в…арищи!.. Товарищ-щ-щи!.. Невероятное го-ре… горе постигло наше молодое революционное государство. Сегодня… в последний день августа… только что, товарищи, только что… почти в восемь часов вечера, на вождя пролетариата, на нашего дорогого Ильича совершено покушение!