Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 203

— И что мы будем делать дальше? – вздохнула Абросимова, нежно, однако решительно убирая мою взыскующую пятерню из-под своего воздушного подола.

Минуту назад она сделала то же самое с другой моей рукой, пробравшейся тихой сапой за вырез платья. Я страдал, а восставшая плоть напоминала городской шампиньон, способный, вырастая, проломить асфальт. В нашем случае прорвать джинсы Можайской фабрики.

— Не слышу предложений! – Округлив губы, Стригунья выпустила дым кольцами, похожими на знаки вопроса.

— Ты про загс, что ли? – догадался я, ожидая от нее смущенного восторга, ведь для любой женщины, как я тогда думал, смысл жизни – в замужестве.

— Загс? – Она снисходительно улыбнулась. – Сев, ты не обижайся, но какой из тебя муж?

— В смысле? – нахмурился я.

— Ну, не в этом, конечно… – Инна кивнула на шампиньон, тестировавший отечественную ткань на прочность. – Это же не главное…

— А что главное?

— Не догадываешься?

— Я тебя люблю…

— Наконец-то, напросилась! И давно?

— Как только увидел.

— Врешь, но слушать приятно.

— Я просто не понимал… Я был как слепой…

— Похоже на правду. Бросить институт, загреметь в армию из-за какой-то… Ну ты меня понял! – Абросимова затянулась глубже, чем обычно, и в лице ее появилась давняя угрюмая обида.

— Я восстановлюсь, я уже написал заявление, я буду работать…

— А куда ты денешься? У нас тунеядцев сажают. Но манекен, Севочка, не профессия, да и стричь-то пока нечего. – Она потрепала меня по волосам, все еще коротким.

— Учителем пойду! У меня незаконченное высшее, мне можно. А педагоги теперь, если полная нагрузка, очень прилично получают, до трехсот рэ в месяц! – Я выпалил то, о чем сам недавно узнал от Шурина, по протекции тестя распределенного в спецшколу возле Сивцева Вражка.

— Ну, если ты готов обеспечить семью, тогда другое дело! – засмеялась Инна. – Триста рэ – совсем другой разговор. Знаешь, сколько стоит блок «Винстона»?

— Сколько?

— Тридцатку. Ладно, не бери в голову, поехали!

— Куда? В загс? – растерялся я.

— Какой загс? Ночь уже. Ко мне поехали, дурачок! Родители на даче. Неужели ты думаешь, я воспользуюсь твоей дембельской невменяемостью? Тебе надо для начала успокоиться, остыть… Такие решения принимают на холодную голову. Надеюсь, ты человек порядочный. У тебя в роду дворяне были?

— Нет.

— А у меня были. Знаешь, что полагалось за совращение благородной девицы?

— Знаю. Может, тогда потом, после…

— О, бедненький! Ты беспокоишься о моей невинности? Не переживай! Что ты на меня так смотришь? Даже не собираюсь оправдываться! И слово-то какое подлое – «невинность». Перед кем я виновата? Перед тобой? Почему это? Моя девственность, как хочу, так и утрачиваю. Или ты думал, я буду смотреть на твои страсти-мордасти, ждать, когда ты меня заметишь, и беречь себя, как мой папа свой партбилет? Нет уж! Я, кажется, совсем пьяная… Ну, едем? Или я передумаю…

В те времена целомудрие девушки, выходящей замуж, почти обязательное еще в поколении моих родителей, стало уже чем-то вроде выигрыша по лотерейному билету, всученному кассиршей на сдачу. Пацаном я слышал, как взрослые, понизив голос, обсуждали жуткий позор какой-нибудь порченой невесты, не сохранившей себя до первой брачной ночи и с позором изгнанной с супружеского ложа. Я сам видел, как гордо новоиспеченная теща, наша соседка, через пару дней после свадьбы вешала на бельевую веревку во дворе простынь с алым пятном, намеренно до конца не отстиранным, мол, даже не сомневайтесь. А молодой муж шел в общественный туалет задрав нос. И понять его можно: первая шайба в ворота незабываема!