Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 208

Больше всего недоуменных взглядов досталось конопатой девчушке, она шла замуж за пузатого краснорожего дядьку лет пятидесяти. Судя по длинным волосам, кожаному пиджаку и джинсам-варенкам, едва вошедшим в моду, он принадлежал к видным представителям советской творческой интеллигенции, носил для конспирации темные очки, хотя постоянно снимал их, надеясь, что его все-таки кто-нибудь да узнает, однако народ подобрался невежественный и лишь косился на соплюшку, готовую прыгнуть в койку к старперу. Я толкнул в бок Абросимову и кивнул на занятную пару.

— А может, он безумно талантлив? – шепотом предположила Стригунья.

— Я тебя умоляю! На рожу посмотри! Что читаешь?

— «ЧП районного масштаба».

— Ну и как?

— Да так себе. Райкомовские дрязги. У нас в «Чародейке» страсти покруче будут.

В ожидании я рассеянно листал свой новенький краснокожий паспорт с большим золотым гербом на обложке. Страницы для особых отметок были еще чистые, если не считать прописки и штампа о воинской обязанности. Уходя в армию, я сдал в военкомат документ старого образца: на темно-болотной обложке едва виднелся небольшой черный герб СССР, а внутри затерялся маленький снимок с белым правым уголком, чтобы лучше читалась фиолетовая печать. Когда мне стукнуло 16 лет, как раз ввели новые «аусвайсы», но будущим призывникам вручали старье, видимо, экономя дефицитные бланки: попробуй охвати сразу такую ораву – 250 миллионов! Зато Парфенова хвасталась передо мной своей «краснокожей паспортиной» с большой фотографией, под которой стояла ее старательная, с завитушкой, подпись. В юности мне почему-то казалось, что у женщин с каллиграфическим почерком и личная жизнь должна быть такой же безукоризненной. Боже, как я ошибался!

Фото для документа моя однокурсница сделала, как и положено, в 16 лет, в ту дивную пору, когда глянец молодости красит даже самые невзрачные мордашки, давая краткий шанс на личную жизнь, а броская от природа Мила была на этом снимке ослепительно, невероятно хороша! Ну, демон чистой красоты! В следующий раз Парфеновой предстояло щелкнуться на документ, достигнув двадцати пяти, примерно в эти дни, когда я томился в предбаннике Гименея: она была немного старше меня и всячески из-за этого надо мной подтрунивала.

«Интересно, а как сейчас выглядит Мила?» – подумал я и покосился на Стригунью.

— Если ты еще не готов, можем перенести или вообще отменить… – шепнула мне Абросимова, каким-то невероятным женским способом догадавшись, что я вспоминаю Парфенову.

— Не говори чепуху! Подумай лучше, где свадьбу играть будем?

…Я перешел на спортивную ходьбу. Войти в дом, «дыша, как дырявый мешок» (Николай Тихонов), – непростительная ошибка, и наблюдательная Инь сразу заподозрит умысел, а все должно выглядеть легко, просто, естественно, как порыв тюлевой занавески на сквозняке. Тут важна каждая мелочь. Ты, жалкий полупенс, возмечтал без проволочек вовлечь в интим собственную жену, чьим естеством пренебрегал так долго, что она уже, верно, смирилась, оценив выгоды жизни без встрясок почтенной плоти, требующей к себе музейного уважения.

…Наконец мы с Инной вошли в долгожданный кабинет. Строгая тетка с халой на голове посмотрела на нас так, словно мы своими пустяками отвлекаем ее от важнейшего дела, мол, все люди как люди, а этим приспичило жениться, будто нельзя и без штампа перепихнуться! Проверяя наше заявление, она произнесла скороговоркой: если хотим расписаться в пятницу или субботу, ждать придется три месяца, если в другие дни – два, а если согласны на понедельник, день тяжелый, всего полтора.