От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Салуцкий Страница 216

— Так вот, новому-то поколению пришлось драться за признание с бывшими лейтенантами, которые верховодили, став генералами от литературы. Деталей не знаю, Марков говорил, что конкуренция была очень острой, но полезной и для младших, и для старших. Всё было по-дружески. – Щёлкнул себя по горлу. – В застольных спорах цистернами потребляли напиток молодости… Шёл естественный отбор, и лучшие из сорокалетних добились признания. Но ещё через двадцать лет, в 80-х, явились новые сорокалетние, и история повторилась. В начале перестройки на вашей литературной сцене мирно сосуществовали, считай, три поколения писателей. Фронтовики-то ещё не ушли.

— Ну, насчёт «мирно» не очень-то верится, Кондрат Егорович. Где это видано, чтобы писатели, да без групповщины? Драка «Нового мира» с «Огоньком» чего стоила!

Кедров заулыбался.

— Алёна, Трофимыч молодец, ляпы не пропускает, умеет дать сдачи… Понимаете, Трофимыч, Марков говорил по-крупному, о поколениях, о петле времени, которая удушливо затягивалась, об эпохе потрясений. А что до групповщины, вы правы, её было с избытком. Даже в ЦК с вашими проблемами разбирались… Ну, ладно, теперь о главном. Человеку опытному, Маркову уже в 90-м стало ясно, что готовится погром советской литературы. Он и фамилии завтрашних погромщиков называл, но не в них суть, чего мутный осадок взбалтывать. Любопытно, что эта беда его не шибко волновала, считал, что будет как с возвращённой литературой – помните? В перестройку валом пошли книги, запрещённые при Сталине, Хрущёве. Так же, по Маркову, потомки вернут лучшие книги советских лет. Его беспокоило другое: литературное поле окажется выжженным, как после войны, ибо нынешних писателей спишут за ненадобностью, замолчат намертво, перевернут шахматную доску. И, как черти из табакерки, явятся кто попало. Их-то Марков более всего и опасался. Помню, сказал, на мой взгляд, пророчески, почти дословно помню: «После погрома кто первым выскочит, того и тапки… Без борьбы, без конкуренции с предыдущими поколениями. А кто в литературе больше всех суетится? Известно, бездари, у кого за душой ничего нет, кто жизни не знает, без биографии. Духовная босота. И если они власть захватят, то будут себе подобных пестовать». А сбылось ли пророчество, вам виднее.

— В бровь, в глаз или в молоко? – повернулась Алёна к Трофимычу, который усиленно занимался шевелюрой. – Деда, извини, не в твой адрес, но есть у нас приятель, который от сложных вопросов отмахивается коронной фразой: «Волхование и блуд». Ну что, господин Фильчагин?

Трофимыч ответил тихо, сдавленно, как бы громким шёпотом:

— Гений! Гений ваш Марков, вот что я вам скажу. Как в воду глядел, так оно и вышло. А уж босота… Гений! – Придя в себя, повысил голос. – Но всё же, Кондрат Егорович, мухи отдельно, котлеты отдельно. Я в тусовке человек новый, пришел из медицины, которая, как известно, есть самая-самая жизнь. И не мог понять, отчего настал упадок словесности, почему валом валит фантастика, постмодернизм. Исторических много, филологические романы пошли, книги о книгах. Отрицателей полно, которые не творят, а вытворяют. Авангардизм утверждают через матерщину, сортирный сленг, через отсутствие знаков препинания. Это же литературный помёт, ворох пустых слов.