Да здравствует жизнь! - Софи Жомен Страница 23

Этот разговор уже раздражает меня сильнее, чем хотелось бы.

— Фран, ты должна бы знать, что это вопрос не столько веса, сколько уважения к себе, самооценки. Странно слышать от тебя такие вещи. Можно быть худой и все равно себя не любить.

— Ты права. Подростком я плохо себя чувствовала в собственном теле и попросила родителей найти мне курс лечения от ожирения. Я сильно похудела, но у меня так и не получилось полюбить себя. Мораль: как видишь, я снова набрала вес, с годами даже больше прежнего. Я понимаю, о чем ты говоришь, Марни, но ты можешь быть толстой и иметь право делать все то же, что и худые: носить купальники, пояс для чулок, кататься на лыжах – и петь на публику. Ты ведь знаешь, что умеешь петь, и тебе этого не хватает.

Я вздыхаю.

— Что ты можешь об этом знать?

— Мне достаточно на тебя посмотреть. Можно спросить?

— Давай.

— Что ты перестала делать, когда решила, что слишком толстая? Или что, по-твоему, не можешь делать?

— Э-э-э… Кататься верхом? Лошадку все-таки жалко!

Она хмурится.

— Я серьезно!

— Ах да, извини… Например, прыгать с парашютом, с тарзанкой или кататься на зиплайне[15], чтобы гарантированно разбиться? Нет, на это я не решусь.

Фран явно раздосадована тем, как дерзко я ей отвечаю, но в этот момент официант приносит нам закуски.

Как только он уходит, она возобновляет разговор.

— Ну, а кроме этих бесполезных вещей, на которые ты наложила табу? Что насчет повседневной жизни?

Хм… Я словно ужинаю с коучем по самооценке и больше не могу прятать голову в песок.

Вздохнув, я начинаю перечислять:

— Я не ношу шорты, стараюсь не показывать руки, закрываю ставни, когда мы с Элиоттом занимается любовью…

Она возводит глаза к небу и корчит гримасу.

— Ты меня осуждаешь?

— Вовсе нет, но он наверняка изучил тебя всю, что бы ты ни пыталась от него скрыть.

— Надежда помогает жить.

— А ложь убивает.

Она произносит эту фразу без малейшего намека на шутку.

— Я никому не вру, Фран.

— Ошибаешься, врешь самой себе: ты убедила себя, что не можешь быть свободной.

Кажется, она меня задела…

Я ковыряюсь в тарелке. Севиче из лосося скоро превратится в кашу.

— Фран, а у тебя нет никаких табу, тебе все легко?

Она вздыхает, и в ее глазах я читаю готовность к любому испытанию.

— Я больше не могу тратить время на ограничения, в том числе и свои собственные. Речь идет не о любви или ненависти к себе, а о том, чтобы жить с любыми этими чувствами и наслаждаться каждой минутой. Жить, Марни, на полную катушку. Если тебе что и надо запомнить, то вот что: сожаления приходят быстрее, чем ты думаешь.

И она кладет в рот кусок курицы в имбирном соусе.

* * *

В четверг у меня встреча с терапевтом. Элен Рубен внимательно слушает мой рассказ о неудачном опыте в квартале Сент-Лё и сразу переводит разговор на слова Фран о сожалениях.

— И что вы по этому поводу думаете?

Мы не виделись две недели, и, должна признаться, здесь мне удается привести мысли в порядок. На этот раз я даже вооружилась веером, и теперь жара почти терпима.

— Поразительная и пугающая мысль.

— Почему пугающая?

— Потому что до сих пор я никогда не смотрела на вещи таким образом, словно я слишком молода, чтобы замечать, как проходят годы. Но мне тридцать пять лет, и я понимаю, что полжизни лишала себя того, что, вероятно, уже никогда не смогу наверстать.