Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Овсянников Страница 24

— Но ведь эта история не более чем вымысел. – Поэт из Петербурга сидел как раз напротив Врубеля и внимательно слушал его. – Любой, знающий историю евреев в средневековой Европе, подтвердит, что христианин и на милю не подпустил бы к себе еврейку, как бы красива она ни была.

— В целом я согласен с вами. И христианин, и уж подавно рыцарь-монах. Однако де Буагильбер – не просто рыцарь. Он крестоносец. Обыкновенный средневековый человек мало видел и не знал ничего за пределами родного селения и его окрестностей. А крестоносцы путешествовали в Святую землю. Можно сказать, за край известного им христианского мира. Поэтому они больше видели и могли рассуждать свободнее прочих. Ведь путешествия и новые знания расширяют кругозор, не так ли?

— Вы зрите в корень, Михаил! – поддержал художника Прахов.

— Поэтому де Буагильбер мог, презрев предрассудки, полюбить еврейку. И он, если вдуматься, в своей любви отважнее, чем кто-либо. Поэтому прав будет тот, кто назовет де Буагильбера трагическим героем, а не злодеем.

Эмилия не ответила – она лишь задержала на новом знакомом свой васильковый взгляд, в который раз заставив его опустить глаза.

Надо сказать, за столом хозяйка говорила не слишком много, не в пример меньше супруга. Однако каждое ее слово неизменно заставляло беседу оживиться. В этой женщине не было ни следа высокомерия или кокетства. Врубелю казалось, что настолько естественную манеру держаться у дамы он встречает впервые.

Врубель смотрел на хозяйку и никак не мог как следует запечатлеть в голове ее облик. За годы обучения рисованию и живописи он видел столько женщин, что уже, казалось, не удивлялся сколь угодно красивым чертам и должен был глядеть на них спокойно и со знанием дела, с каким любой мастер смотрит на материал для работы, зорко подмечая самые важные особенности.

Однако сейчас привычка, выработанная годами, изменяла ему. Перед глазами Врубеля в который раз оказались лицо и плечи, шея, грудь и руки, темные волосы, в которых уже серебрилась седая прядь, однако художник отчего-то не мог увидеть всего этого вместе. Вернее, не мог увидеть так, как следовало бы увидеть обученному художнику. Облик Эмилии никак не складывался перед глазами Врубеля, снова и снова растворяясь в синеве необыкновенного, пронзительного взгляда ее глаз. Пусть даже хозяйка не была красавицей в общепризнанном понимании, художник, даже не сумев пока вполне усвоить ее внешность, уже решил, что Эмилия прекрасна. Прекрасна на особенный лад, неуловимый для глаз простого смертного.

Эта прелесть заключалась не только в облике. В Академии Врубель узнал, что облик – это не контур, но многие грани, бесчисленные преломления воздуха и света, видимые глазом. Оставалось уловить и запечатлеть их, однако здесь дело было не только и не столько в гранях. От хозяйки веяло чем-то, что, после размышления, стоило бы назвать жизненной силой. Казалось, в ней воплотилась сама природа здешних мест, поразившая художника с первого взгляда.

Она не гордой красотою

Прельщает юношей живых,

Она не водит за собою

Толпу вздыхателей немых.

И стан ее не стан богини,

И грудь волною не встает,

И в ней никто своей святыни,

Припав к земле, не признает.

Однако все ее движенья,

Улыбки, речи и черты

Так полны жизни, вдохновенья,

Так полны чудной простоты.

Но голос в душу проникает,

Как вспоминанье лучших дней,

И сердце любит и страдает,

Почти стыдясь любви своей.[3]