Мемуары мавра - Лайла Лалами Страница 26

Взвыв от боли, тот отдернул руку, но солдаты удержали его и снова прижали ладонь к земле. Из разбитого ногтя на сломанном пальце сочилась кровь.

Фернандеш, плотник, чьи невинные инструменты превратились в орудия пытки, пошел прочь, к хижинам, а офицеры стояли в ожидании ответа на вопрос губернатора.

— Где Апалач?

Хотел бы я сказать, что воспротивился. Хотел бы я сказать, что потребовал от губернатора оставить бедолагу в покое. Но я боялся открыть рот. «Я теперь раб, – сказал я себе. – Я – не один из них. Я не могу вмешиваться в отношения между испанцами и индейцами».

Губернатор ударил молотком по другому пальцу, не замечая крови, льющейся на землю.

— Сеньор, мне пойти приготовить вам что-нибудь поесть? – шепотом спросил я.

Мне хотелось уйти как можно дальше от этой площади, куда-нибудь, где мне не придется смотреть, что делают с пленником. Сеньор Дорантес меня не услышал или не пожелал ответить.

— Сеньор… – повторил я, на этот раз громче.

Хозяин обернулся ко мне, но не успел ответить.

— Дон Панфило, пожалуйста! – раздался чей-то крик. – Прошу вас!

Это был младший из монахов, отец Ансельмо, наклонившийся вперед так сильно, что, казалось, вот-вот упадет. Все головы повернулись к нему. От волнения он заговорил тонким голосом и начал заикаться.

— П-п-прошу вас… – сказал он. – Эт-т-тот ч-ч-человек не знает ни-ч-ч-чего.

Викарий бросил на отца Ансельмо осуждающий взгляд, и рыжеволосый монах прикусил губу, словно заставляя себя больше не произносить ни слова. Его лицо, уже опаленное солнцем, опасно порозовело. Он опустил взгляд к обутым в сандалии ногам, словно ребенок, получивший взбучку. Где-то неподалеку от деревни раздался крик неизвестного животного. Я не понял, был ли это зверь или птица. Но в остальном было тихо – все офицеры ждали, что ответит губернатор.

Сеньор Нарваэс медленно встал и, потирая уставшие колени, передал молоток пажу.

— Уведите пленника, – распорядился он.

* * *

Но допросы на этом не прекратились – они продолжались еще несколько дней в уединении специально выделенной для этого хижины. Сеньор Нарваэс был предельно терпелив и въедлив. В присутствии по меньшей мере одного из своих офицеров он разговаривал с каждым пленником, а потом сравнивал его ответы с показаниями других. Допросив их всех, он повторил процедуру, возможно решив проверить, не передумали ли они. Всякий раз, когда стража уводила пленника в узилище, появлялся викарий с одним из монахов. Первый шел к губернатору, чтобы расспросить его о ходе расследования, а второй промывал раны индейцев и перевязывал их лоскутами ткани.

Итак, на несколько дней я был избавлен от вида страданий. Я слышал крики, но мне не приходилось смотреть на истязания. И все равно, пока я подметал хижину, отведенную сеньору Дорантесу, перебирал кукурузу для приготовления еды или стирал его одежду последним остававшимся куском кастильского мыла (это была женская работа, на которую обрекло меня рабство и от которой мне не терпелось избавиться), у меня было вдоволь времени, чтобы представлять себе боль пленников. Я знал, каково это – быть выпоротым, возражать, заявлять о своей невиновности только для того, чтобы быть выпоротым еще сильнее, а потом понять, что избиения прекратятся только в случае полного и безусловного подчинения. На моей шее до сих пор остался шрам, оставленный каблуком моего первого хозяина – человека, которого в Севилье почитали как набожного и щедрого. Сеньор Дорантес меня не бил, но это не означало, что так будет всегда. Это всего лишь значило, что до сих пор мне удавалось избегать его гнева.