Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 29

— Кажется, первой и вышла оттуда? Платья от самой Ламановой. И к тому же, – Тася смутилась, но продолжила, – она фру-фру носит.

— И откуда тебе известно о её белье?

— Так оно же нарочно шелестит. Мамзель вся с головою…

— Тасечка, не ревнуй к её красе. Лампа – природное совершенство, ну, как перламутровая ракушка или кристалл горного хрусталя. Она сводит с ума поэтов, музыкантов. А тот художник, что приезжал из Петербурга писать её портрет…

— Сомов?

— Да, едва не перебрался к нам в Москву из-за Лампы, чуть с семьёй не расстался. И я в поклонницах… очень даже того Сомова понимаю.

— Зато скульпторша её распознала. Отчим третьего дня злорадничал, какою дурнушкой выходит Евлампия Пална в гипсе. И до скандала, говорит, дойдёт.

— А Жёлудю только бы чужую язву отыскать, ему так свою изживать проще. Голубкина в нашей Лампочке радости не нашла. Пробовала и в гипсе, и в мраморе, а всё одно выходит – «безрадостная фараонша».

— Огонёчек мой, прости за обсуждения, но ведь у той скульпторши – чистая правда. Гипс и мрамор показали, какая Евлампия на самом деле и есть – холодная.

— Это она-то холодная?! Ты бы видела её на рауте в честь британской морской делегации. Или в новогоднюю ночь в «Праге». Рядом с их столиком Стахеевы, дальше родня её сидела – Рябиновы, а за ними Морозовы.

— И ты разве была?

— Нет, Илюша мне рассказывал. Сам Шаляпин присутствовал, но он в отдельном кабинете с девицами, не в общем зале.

— Шаляпин?! Ах, как бы хотелось…

— На таком параде драгоценных каменьев затеряться очень даже запросто. Так Евлампия наша, Илюша говорил, светилась, будто единственная звёздочка во всём ресторане. И танца не пропустила. Она нарасхват.

— Злая бибабо.

— Вот уж… Лампа, конечно, может три четверти часа проговорить о локоне, который нынче удачно лёг в волну. Но и она же способна на поступки, другим не свойственные.

— К примеру?

— К примеру, может кавалькаду из дюжины всадников остановить, и все терпеливо ждать станут, если ей жаль голоногого дитяти на обочине. Сойдёт к карапузу, конфету сунет и велит секретарю назавтра сюда явиться, узнать о состоянии семьи ребёнка. Потом вскочит в седло, хлыстиком стегнёт лошадь и таким взглядом одарит: вы чего это тут все столпились, скачите, семеро одного не ждут.

— Семеро одного? Да попробуй кто тронуться без её команды… отлучит.

— Ты, Тася, просто не в духе. Признайся, это всё угроза замужества, да? Ты узнала, кто жених? Ну, ну, что такое?.. Вот и вовсе замкнулась и голову повесила…

Вчера Агния защищала невестку от подруги. Но сегодня себе самой могла признаться: при равенстве красоты и ума Лампа – всё же подмороженная рябина. Нет в ней простоты и их грибовского огня, какой в отце и сыне тлеет до поры, а в матери и дочерях бушевал во всю силу, не обжигая, грел, поддерживал жар обаяния.

Ангел наверху всё мчался в медных колесницах по кругу. Берёзовая серёжка в складках занавески трепыхалась на сквозняке, как живая бабочка, попавшая в паутину. Сухие сучья за окном дружно и шершаво трещали на ветру, будто дождь сорвался в сад. Огонёк отдёрнула занавесь – солнечно, сухо, ветрено. От реки в приоткрытое окно несло студёным. С высоты второго этажа за улицей и лугом виднелись белые, гладкие, как бабьи платки в церкви, паруса карбасов на рябой Яузе. У Огонька на душе тревога неизвестного характера, недолгая, но осушающая сердце. Чёрные глаза во сне, смеющиеся и настырные. Беличья кацавейка… Хорошо не фата и не подвенечное платье.