От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Салуцкий Страница 318

— Сто лет назад историю делал человек с ружьём, а сегодня… человек с рублём. Недоброй памяти Ходор даже навалял книжонку с таким лейблом. Стыдное время! Истинные подвижники отечественной словесности, к коим принадлежит наш юбиляр, не в поле зрения новой литературной номенклатуры, захватившей власть и провозгласившей, что в России поэт больше не больше, чем поэт. Трофимыч! И словом и делом ты вдохновляешь нас противостоять корпорации литдельцов, нагло назначающих в классики прихлебателей и родственников. Наше дело правое, и мы выпьем за то, чтобы твой 50-летний юбилей отмечали в Дубовом зале!

— Ну, Валентин, ты и дерзнул! – воскликнул Коля Лучинский, опрокинув рюмку и наскоро закусив ломтиком селёдки. – В Дубовом зале! Фабрика грёз… Туда без миллионных гонораров не сунешься.

Карагач отмахнулся:

— Дубовый зал – это рекламный слоган, понимать надо. Тебе что, не зашло под кипу? Символ и стимул процветания! В Дубовом зале любая пешка ферзует.

Сидевший рядом с Алёной Томулец подал голос:

— Мужики, у меня шок от вашего шоу. Да-а, два дебила – это сила. Вас пучит от пафоса. Вы не осознаёте наше время. Читатель уже по рублю берёт за каждую прочитанную страницу – что дальше-то будет? А вы всё пыжитесь.

— Достоевский вообще писал в долг, – влез Буцдарин.

Все позабыли о Трофимыче, и он, обратившись к тамаде, напомнил о своём существовании:

— Ты тоже хорош со своим тостом. Неужто не знаешь, что в Дубовый зал попадают только через постель с властью?

Карагач развёл руками.

— Стратеги из моей рюмочной, рядом с домом, считают, что суета дней указует в сторону самобытников и заединщиков.

Томулец без тоста громко обратился к юбиляру:

— Трофимыч, главное, чтобы ты не захлебнулся в таланте! Такое, увы, бывает со стяжателями громкой славы.

— Прикрути фитиль… Твоей самолётной литературой только время убивать. А за выпивкой у тебя, как обычно, приступ логореи.

Алёна хорошо знала регламент дружеских застольных тусовок. После первой рюмки они упражняются в колком остроумии, после второй разговор становится серьёзным, а после третьей начинается самое забавное – стирка грязного писательского белья. Само собой, под первой рюмкой, как под второй и третьей, подразумевается не одиночный залп, а салют из тостов, сопровождаемых бурными словоизлияниями.

И верно, минут через двадцать Карагач постучал вилкой по бутылке.

— Друзья, мой орлиный взор видит, что Гриша Пылаев изготовился к тосту. А Гриша, как вам известно, ни слова в простоте не скажет. Гриша, давай…

Пылаев, среднего роста, широкий лицом и в плечах, медленно, без рюмки поднялся; нагнетая внимание, разгладил усы, кашлянул.

— Вы здесь бражничаете, а за окном настоящая война. Недавно был в Донецке… – Повысил голос. – Мужики, в Донецке жуть что творится. На фронтовую линию меня не пустили, но и в городе снаряды рвутся, кровь, раненые, убитые… Вроде бы об этом говорят, пишут. Но мало показывают страшную донбасскую беду. Пока сам не увидел, не понимал, что там происходит и куда катится жизнь. – Почти криком: – А она к войне катится, мужики, к войне! Как вы не понимаете?

Пылаев оглядел молчащий стол, обратился к Трофимычу:

— Извини, я твой юбилей порчу, но Донбасс, он нас всех касается, тебя тоже.

— Да ты что! Наоборот! Гришка, вот те крест, я тебе благодарен. Донбасс, и верно, всех касается. На Комсомольском, 13 он в теме, а в Доме Ростовых его чураются. И я, чудак на букву «м», упустил из виду, слова не молвил. Гриша, кабы не ты, потом меня угрызения…