От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Салуцкий Страница 320

Сидевшая напротив Алёны большегрудая Нина Бусецкая хмыкнула:

— О Советах столько ложных мифов… У моей бабули книга есть 1955 года выпуска, «Кулинария», 30 тысяч рецептов. За ней жуть как гонялись, по ресторанам в ту пору не шастали, дома готовили, зато вкусно. Вот как жили… А сейчас дороговизна, не подступишься.

— Когда женщина говорит о высоких ценах, – флегматично вкинул Непша, – это значит, она неудачно вышла замуж… Да, кстати, мадам Кедрова, мы тебя сто лет не видели, как ты?

Ну, за Алёной не заржавеет:

— В отличие от тебя, не глохну от «Эха» и не мокну под «Дождём». Смотрю, ты бороду-то сбрил, а куда умище деть, не знаешь.

— Он сейчас философский роман пишет, – сердито пояснила Бусецкая. – О том, что должно дорожать раньше, яйца или курица? Лавры вялотекущего Водолазкина покоя не дают.

— Водолазкина не трожь, – вмешался бдящий Буцдарин. – Водолазкин живёт по Вяземскому, который прав во все времена: у нас мыслящие не пишут, а пишущие не мыслят.

— Об этом расскажи в доме Нирзнее, они тебя с крыши скинут, – предостерёг Трофимыч.

Пылаев снова повернул в свою сторону:

— В Донецке мне литератор из ветеранов, который много в Москве отирался, тоже байку рассказал. При Советах, говорит, литературные бонзы боялись писателя, который приходил в Дом Ростовых в стоптанных башмаках. Такому плевать, что о нём думает начальство, и он может врезать. А сейчас сами в кедах ходят, маскируются.

— Не-е, который шумит про эпоху коротких текстов, а сам под Золя романы кропает, он не в кедах, – махнул рукой Лучина.

Буцдарин, стоявший на стрёме, поспешил пояснить:

— Пушкин писал, что проза требует мысли и мысли. А карликам с длинной тенью это зачем? Серая тля…

Карагач, утерявший бразды правления, шумно вздохнул в пространство:

— Шифером шурша, едет крыша не спеша…

— Свара своры варваров! – Подхватил Лучина. – Кстати, Серёга, помнишь, ты рассказывал про Мурманск? И что дальше?

Томулец пожал плечами.

— А ничего… Вот-вот полтинник стукнет, а он по-прежнему как дрессированный пудель. Своего за душой ничего, все статьи – дженерики, цех холодной штамповки. Всего-то и заслуг, что не пьёт, не колется и бороду отрастил. Чуть кто заденет его покровителей, бросается на выручку… За выручкой. А мы для него территория пустоты, так и пишет.

— Ты о ком? – тихо спросила Алёна.

— Ты его не знаешь, мой приятель из Мурманска.

— Из Мурманска?.. А фамилия?

— Сергейцев.

— Тот, который когда-то в «Му-му» был? Который на Дальний Восток летал?

— Ишь, запомнила. Он теперь во все дыры лезет, да без толку. Я говорю: чего суетишься, ты в своём Мурманске перезрел и перегнил, надо было свою идею разрабатывать, не на подхвате жить. А он твердит, что пиар костей не ломит, и своего патрона с Шолоховым равняет. Не понимает, что вагон для курящих фимиам вот-вот отцепят. Тот ещё зоил.

Трофимыч, про которого совсем забыли, поднялся с рюмкой в руке.

— Дамы и господа, мы знаем, что те, кто там, на верхах, – сделал неопределённый жест, – грозят нам анафемой за литературное непослушание…

— Великого Лескова либералы десять лет травили, – перебил Буцдарин.

— И не пора ли напомнить им, что такое настоящая канонада? Помните, Хрущёв называл писателей артиллерией крупного калибра?

— Ой, да ладно пылить-то! – воскликнула Бусецкая. – Сегодня мы даже не газовый пистолет, а духовое ружьё, да и на нём мушка спилена. Начнёшь шуметь, до тебя сразу доищутся, без порток останешься. Мне Татьяна Полонская рассказывала, как это у них делается.