Да здравствует жизнь! - Софи Жомен Страница 33

— Средство для подавления аппетита?

— Да. И диету на 530 килокалорий в день. Я потеряла десять килограммов меньше чем за месяц. Мать считала, что я похорошела как никогда. Покупала мне разные шмотки, я превратилась в куколку. Она мной гордилась. Однажды я перестала принимать таблетки, и все вернулось обратно, только самооценка не вернулась. Я ведь уже не была «такой красивой».

— Ты на нее злишься?

— Нет… Она это делала из лучших побуждений.

— Если не злишься, почему написала пункт «Говорить с матерью»?

— Потому что она так никогда и не поняла, почему я перестала себя любить. Она считает, что все делала правильно, и не знает, что для меня все началось у того диетолога.

— А отец?

— Ему было плевать. Наши проблемы с телом были выше его разумения.

Фран вздыхает.

— Если бы я тебя не понимала лучше, чем остальные, то сказала бы, что мужчинам вообще не свойственно обращать на это внимание.

Элиотт сказал бы то же самое.

— Поговори с ним как-нибудь, это пойдет тебе на пользу.

Я вдруг зеваю от неожиданно накатившей усталости.

— Возможно, когда-нибудь.

Фран протягивает руку и выключает фонарик.

— Завтра нас разбудят ни свет ни заря, надо постараться хоть немного поспать.

Она сворачивается калачиком и ложится лицом к стене.

— Спокойной ночи, Марни.

— Спокойной ночи, Фран.

— ¿Ya estás lista, Paquita[28]?

Платье было ей тесно, и она его ненавидела. Ей казалось, что в этих оборках из белого атласа она похожа на здоровенную меренгу. Лиф некрасиво стискивал тело, так что грудь выглядела огромной, а руки напоминали окорока.

– Иду! – в отчаянии крикнула она матери.

– Подожди! У тебя сейчас шпилька из пучка выпадет.

И Виржини, ее лучшая подруга, воткнула ее чуть ли не в самый череп.

– Ай! Что ты делаешь?

– Не капризничай, ты должна быть идеальной. Вспомни о Людовике!

Пакита надулась. Сегодня она праздновала свое пятнадцатилетие, а в Венесуэле пятнадцать лет празднуют с большой помпой, «даже если для этого приходится продать холодильник!», как сказала ее сестра Мария.

«Кинсеаньера»[29]собрала вместе всех друзей и родственников. Виржини позаботилась о том, чтобы привести с собой весь класс, даже тех, с кем Пакита не общалась, – даже Людовика, который едва знал о ее существовании, хотя сама она была влюблена в него с шестого класса.

– Он подумает – ну и уродина…

– Почему ты так говоришь? Да ты принцесса! Вот у меня никогда не будет такого платья, даже на выпускном. Ты жутко красивая, Пакита. И волосы у тебя самые красивые на свете. Такие черные…

Но Пакита совсем не считала себя красивой, она казалась себе толстой, а в этом платье – просто ужасной.

– Ладно, пойдем, а то твоя мать взбесится.

Подруги спустились в сад. Роза и Луис Контрерас стояли рядом и смотрели на приближающуюся дочь, как на восьмое чудо света. На нее были устремлены все взгляды: родственников, друзей, соседей, и Паките хотелось провалиться сквозь землю.

– За Пакиту! – скандировали гости, поднимая бокалы.

– Это какой-то ад на земле, – пробормотала она. – На меня все смотрят.

– Само собой, это же твой день рождения. Улыбнись, он идет к тебе.

– Что? Кто идет?

– Людовик, он идет к тебе!

Он шел прямо вперед, прекрасный в своих черных джинсах и белой рубашке. Но даже надень Людовик рваные кроссовки, он все равно оставался бы сногсшибательным, самым красивым мальчиком из всех, кого она встречала. Его короткие белокурые волосы сбоку были выстрижены в узор в виде молнии, дополняли образ темные очки. Сердце у Пакиты учащенно забилось, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди.