Запертый сад - Сара Харди Страница 4

«И ты тоже жива», – сказала себе Элис, выпрямилась и двинулась дальше, мимо пней, которые когда-то были стволами столетних каштанов. Их срубили в начале войны, чтобы сделать… что? Приклады? Гробы? Что толку об этом думать. Теперь деревья можно посадить снова.

Наступил мир.

Мы победили.

Мы правда победили.

Но ее по-прежнему сковывал холод – еще пронзительнее, чем на берегу моря. Как будто никакой победы не было, как будто все эти песенки про «любовь и пир и вечный мир» так же далеки, как дальний конец радуги. Она вспоминала День победы – вот уже почти год назад; вспоминала, как весь народ вывалил на улицы, как все танцевали, словно безумные, будто они сидели в клетках и наконец-то им позволили на целый день обрести свободу, чтобы потом, когда эйфория выдохнется, загнать обратно в клетки, во всепоглощающую серую тьму.

Но сейчас – время возрождения.

Вокруг, в полях, ягнята настойчиво толкали лбами матерей, требуя молока, острые пшеничные колоски пробивались сквозь слежавшуюся землю, вороны сцеплялись друг с другом в жестокой схватке за место под солнцем. Она обогнула бетонное жерло вентиляционной шахты, захваченное болиголовом.

Обмороженные ноги ныли. Ей нет еще тридцати, а ступни уже изуродованные, руки и того хуже. На огрубевшей раздраженной коже взбухают вены, помолвочное кольцо – полоска крупных бриллиантов, – которое в семействе Стивена передавали из поколения в поколение уже двести лет, едва держится на пальце.

Она снова остановилась. Ей все чаще становилось не по себе – не от того ужаса, который все совсем недавно гнали от себя, а от новой опасности, которую она представляла неясно или слишком боялась представить.

Она засунула руки в карманы и двинулась дальше, опустив голову. Синий «Ровер» местного доктора подъехал к дому, где миссис Мартин должна была вот-вот разродиться третьим ребенком. Дитя победы, подумала Элис. В деревне скоро должны родиться еще два младенца.

Она услышала, как ворчит и чертыхается доктор, вылезая из машины. Он лишился ноги, когда его взяли в плен в Дюнкерке, и укол стыда – не смей жаловаться на обмороженные ноги – подстегнул ее вперед, к домику привратника у входа в Оукборн-Холл, в единственный огороженный участок на мили вокруг.

Когда сгущались сумерки, элегантные очертания старинного тюдоровского поместья и всех якобинских, елизаветинских, георгианских и викторианских пристроек высвечивались на фоне озера: башня с часами, огромные эркеры, мраморные колоннады, западный флигель с зубчатой крышей, восточный флигель с куполом. И на несколько коротких мгновений ей почти удавалось убедить себя, что никакой войны и не было. Подкрадывающаяся темнота скрывала пустые бочки для горючего, разбросанные под кустами, мешки с песком, разодранные, промокшие, которые валялись по всем газонам, разбитое стекло.

И тут в кабинете мужа зажегся свет.

Все эти ночи, когда вокруг не было ничего, кроме затемнения и давящей тревоги, она только и мечтала прийти в ярко освещенный дом, где муж спокойно сидит у себя в кабинете и ждет ее. Но она медлила, прислонившись к полуразвалившемуся каменному столбу, почти разбитому армейскими грузовиками, которые целых пять лет ездили туда-сюда через ворота реквизированного поместья.

В домике привратника тоже горел свет; ей была видна кухня, где миссис Харрис стояла возле раковины, а муж рядом с ней вытирал полотенцем посуду. Их единственный сын Росс вернулся домой после трех лет службы в арктических конвоях. Но теперь он «не в себе» – так говорила ее домработница миссис Грин, – сидит у камина и не может согреться.