Браконьерщина - Игорь Кожухов Страница 43

— Делиться завтра будем. Что Лада не заберёт, Татарину скинем. Скворец у Вакулы спит, дядя Саня нас встречал, рассказал. Бражки по два стакана выпили и прямо в кухне на полу улеглись, думаю, точно до утра. Венька у меня перекемарит, ну а ты… давай решай с бабой… Кажется мне, что мужик её догадывается о чём-то, а ей, – он развёл руки, – с тобой интересно. Но скажи, только обязательно, – Валерка серьёзно закончил мысль, – рыба – за деньги. Нам сейчас самим нужно подбить бабки и разделить, как договаривались, без долгов.

Я, не дослушав его, выскочил и, сокращая путь через обнажившийся от снега огород, пошёл на дачу, где дымились обе трубы: банная и домашняя.

Лада сидела, родная и уютная, в повседневной одежде, которая за зиму в избытке накопилась здесь. Не скрывая радости, подскочила, обняла за шею и целуя, шептала в лицо, разжигая в теле нестерпимое желание.

— Я соскучилась, невозможно соскучилась, любимый. Эти две недели хотела умереть каждый день, но желание увидеть и почувствовать тебя вновь, победило плохие мысли. Только плакала, не переставая… А когда Иосиф вдруг сказал, что сегодня поеду сюда, я чуть с ума не сошла от радости! Еле ночь пережила!..

Она торопливо помогала раздеваться, смеясь и округляя глаза, взвешивая на руках сырую и грязную одежду, танцуя, кидала её в угол на кухне.

Потом повисла на шее и неотступно потянула к дивану, заполнив собой всё пространство вокруг. Высвобождая её из халата, ещё напомнил:

— Я потный, может, баня… потом?..

— Ты не потный, ты дурачок любимый, – и уже со стоном, – и после бани… ещё!..

…В бане я Ладой просто залюбовался! Получается, за зиму, увлечённый и избалованный вниманием, красоты её не видел или не хотел увидеть, заменяя это торопливой страстью. Скорее всего, сегодня она сама решила не торопиться, остановила меня и предложила посмотреть на себя, как на женщину, теперь не прячась и со спокойной уверенностью ждала.

Она сидела напротив, подняв лицо, откинувшись немного назад и упершись руками в лавку, приподняв грудь и втянув живот, шумно и глубоко вдыхая парной воздух!.. Маленькие капельки пота, словно бисером покрыли кожу, отчего тело её блестело, наполненное живым матовым светом.

Я ещё раз с сожалением удивился, почему же раньше не замечал этого чуда, много раз видев её всю?! Мне хотелось ей сказать что-нибудь красивое, чувственное, но боязнь, глупое стеснение сознаться в этом желании заставляли молчать.

— Лада, ты красивая!

Она, не открывая глаз, ответила тихо.

— Это тебе, любимый, если только нужно?! Теперь уже совершенно точно знаю, уверена… тебе!

Я опять растерялся незнакомому чувству ответственности, или желанию этой ответственности. И, по-моему, замолчав, она ждала, ждала теперь моих слов любви к ней, слов, которых я так и не находил.

— Знаешь, давай попаримся, а дома обо всём договорим – вся ночь впереди.

Лада открыла наконец глаза, ладонями стёрла с лица пот и привычно согласилась.

— Давай. Давай, как тебе будет удобней, любимый.

Ночью я, расслабленный ласками, удивлённый её женским азартом, не отдавая себе отчёта в жестокости слов, спросил:

— А как у вас это с Иосифом?

Она, вздрогнув, отпрянула.

— Ах вон оно что, ну наконец-то… думаю, что же он молчит, слова доброго не скажет. – Она вскочила, накинув халат, со слезами заговорила: – Объясни мне, чем же это должно отличаться? Он настоящий здоровый мужчина, совсем не слабак, а может даже наоборот… Он делает мне и со мной всё, что можно только представить, как и я. Он любит меня, и я думала, что люблю, пока не встретила тебя. Но только там мой муж, а здесь, неизвестно кто… ты даже «люблю» не говоришь мне, только «нравишься» да «кайфово». Самолюбие своё тешишь, теперь ещё хочешь услышать, что Иосиф слабак… А это нечестно… Мне же не важно, что было у тебя до меня, нет! Ты со мной, и, значит, я сейчас лучшая, я важная и единственная, разве ошибаюсь? – Лада, обессиленная, села и тихо заплакала. Потом она тревожно уснула, не позволяя мне прикасаться к себе…