Благовест - Алиса Клима Страница 50

Валька пихнула Федосью:

— А Клавка-то на довесок, что ли?

— Дура ты! – засмеялась Федосья. – Потом объясню… Давай, сноровистей собирай – и питья побольше. Авось до дела и не дойдет. Наш их ушатает, свалятся все мордой в тарелки – и делу конец!

— А завтра-то как?

— Бог не выдаст, свинья не съест!

В дом ввалился Кузьмич с патефоном, и на душе у Веры стало поспокойнее. Какими родными ей показались все эти люди! Федосья с ее вечными интригами и сплетнями. Рыжая, мягкая, как ее сдобные пирожки, повариха Валька, вечно хохочущая и жующая. Кузьмич с его «пшла, шельма». Смешная Клавка, готовая со всеми драться и что-то доказывать… Даже Туманов казался каким-то безопасным, жалким, старым и уставшим от всего этого балагана человеком, которому хотелось уже давно сидеть где-нибудь на даче и любоваться внуками и гиацинтами. И он – истерзанный борьбой за выживание людей и ее выживание, с его надломленной судьбой и вечной впереди безысходностью надвигающейся новой битвы после только что чудом выигранного очередного изнурительного дела.

Вера решилась посмотреть на Ларионова, сидевшего на углу стола между Клавкой и Красиным, наискосок от нее и Туманова.

Он много сказал недолгим ответным взглядом, в котором были и усталость, и благодарность, и нежность, и призыв к доверию, и привычное близ офицеров напряжение… И где-то совсем на дне мерцал все же, несмотря на опасность обстановки, огонь его желания.

Туманов был бесконечно вымотан всем произошедшим и разочарован перспективой провести ночь без сна, охраняя покой возлюбленной товарища. И все же одновременно был рад, что этим вечером свинцовая посланница Ларионова не проложила путь во лбу Красина, и Ларионов не закончит жизненный путь перед судом военного трибунала.

Клавка изучала людей и обстановку, пытаясь сориентироваться в курьезной ситуации. В какой-то момент Клавка и Вера не смогли сдержать улыбки и опустили глаза в тарелки. Все же они были совсем еще молодыми девчонками, думалось Кузьмичу, который не смотрел ни на кого, но, как и Федосья, своим сердцем, которым так хорошо умел распоряжаться русский народ, чувствовал и знал все.

Девушки «социального фронта», напротив, были расслаблены и не замечали, казалось, напряжения остальных заседавших. Курили и пили, смеялись громко над дурными шутками Красина и болтливых лейтенантов, иногда с презрением оглядывая Туманова и Веру, которая по обыкновению почти ничего не ела и не пила.

— Что же, Андрей Михалыч, ваша избранница скучает над пустой тарелкой? – ехидно заметил Красин.

Туманов тотчас засуетился, чтобы наполнить тарелочку Веры. Но Вера сделала знак рукой.

— У меня второй день тошнота, – спокойно сказала она, заметив, как пристально смотрит на нее Ларионов.

Он словно следил за каждым словом и жестом присутствующих, предвидя, как те могли хоть чем-нибудь, любой оплошностью повлиять на ход событий. Клавка с удовольствием налегала на еду и кивала в знак подтверждения слов подруги.

— Она вообще у нас хилая и болезненная, – разошлась она, шамкая и заталкивая в рот кусок утиной ножки. – Хворая оглобля.

— Потанцуем? – сказала Ангелина, обвивая шею Красина и заманивая его в танец своим алым приоткрытым ртом.

Патефон заиграл «У самовара я и моя Маша», и пары стали топтаться на небольшом участке комнаты, утопая в сигаретном дыму.