Да здравствует жизнь! - Софи Жомен Страница 54

Голос у нее срывается, и она замолкает.

— А мне после Фреда так и не удалось завести серьезные отношения. А хотелось бы встретить принца. Красивого принца из сказки…

— Фред – это твой бывший муж?

— Ага. Очаровательный, добрый, нежный, щедрый. Хороший парень.

— Ты о нем жалеешь?

— О нет! Я любила его как друга, он заслуживал женщину, которая действительно была бы в него влюблена, а я не хотела отношений с другом. Тебе повезло с Элиоттом, он тебя любит. Скажи, – говорит она шепотом, словно кто-то может подслушать, – его тоже интересовал только секс, пока вы не стали настоящей парой?

Вопрос застает меня врасплох.

— Ну… Я думаю, он хотел построить что-то… Нас с самого начала тянуло друг к другу физически, но было не только это.

Она смотрит в сторону моря и снова начинает плакать.

Прямо какой-то «Жан смеется, Жан плачет»[48], честное слово!

— Мне правда ужасно жаль, что я испортила тебе настроение… Я идиотка.

— Все будет хорошо…

И я обнимаю ее за плечи.

— Я с тобой, Фран, и знай, по крайней мере, что ты отлично поешь и ничьи уши не пострадали!

Волна, немного более высокая, чем остальные, бросается к подножию скалы, на которой мы сидим, и сразу же отползает.

— Да-а, я самая крутая из караок… из караокетов… из караокетисток… В общем, из девушек, которые хорошо поют! Прости, я немного перебрала.

Кто бы мог подумать!

— Можно задать тебе вопрос?

— Конечно, Фран.

— Почему ты боишься рожать? Я увидела это у тебя в списке.

Я вздыхаю: мне хочется ответить ей по-серьезному, и неважно, что она навеселе.

— Это просто и сложно одновременно. Забеременеть – значит набрать еще больше килограммов, то есть контролировать свое тело еще меньше, чем сейчас, и потерять последнее самоуважение. Это… это страх, что из-за моего толстого живота никто не догадается о беременности и меня не простят за то, что я стала еще толще. Да и с недавнего времени я боюсь навредить ребенку, которого буду носить, как раз из-за того, что я толстая. И если даже мне вдруг случайно удастся побороть свои страхи, меня до самой смерти будут третировать врачи. Спасибо доктору Кюиссару, что добавил мне еще страхов с моей и без того мрачной перспективой.

Фамилия гинеколога не вызывает у нее даже слабой улыбки.

— Ты не такая уж толстая, ты могла бы… Кюиссар – тупой ублюдок.

Я пожимаю плечами.

— Само собой! На самом деле я никогда не видела беременных женщин, страдающих ожирением, я даже не знаю, как они выглядят, их никогда не показывают.

— А я тебе говорю – плевать.

Я улыбаюсь – она действительно в стельку, в буквальном смысле, это уже даже почти смешно.

— Думаешь, если бы нам показывали только толстых беременных женщин, ты бы винила себя меньше?

— Может быть…

— Это бред, не надо себя винить…

Легче сказать, чем сделать.

Фран закрывает глаза и глубоко вдыхает морской воздух.

— Я вспоминаю одну такую женщину, которую встретила в нашей ассоциации. Она была очень тучная и родила четверых детей, а врачи в начале каждой беременности предупреждали ее, что это очень опасно и ребенок может умереть. Они говорили, что во время беременности она должна худеть. И она рассказывала, что первые три раза перенесла ужасно, потому что все время себя винила. Не надо себя винить! А в четвертый раз она сменила гинеколога, и он объяснил ей, что она вправе ожидать такого же отношения, как и любая другая женщина. Потому что, знаешь, Марни? Люди сами решают стать ублюдками, это их собственный выбор. Но быть толстыми мы не выбираем, это адаптация!