Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 56

— Ты, старуха, чего ж сидишь на ведре?

— Да стыдная болезнь у меня, батюшка.

— Какая же?

— Да безбожно ссусь.

— А лет тебе сколько?

— А и считать перестала. Поди, за девяносто.

— Что же родные не глядят за тобой?

— Как последний сынок у меня преставился, младший, так невестка и выгнала, жёнка евонная.

— А городовой тебя не гонит?

— Дык, сведуть в околоток, косточки на ночёвке погрею. А утром вон выкинуть.

Старуха смеётся, ощерив беззубый рот.

— А в девках, поди, красива была?

— А и красива. Троим отказала прежде четвёртого.

— А знаешь, чья фабрика тут? Под чьими воротами сидишь?

— Как не знать. Грибовская. Тута я не работала, но слыхала, Грибов своих стариков-работников в Дом призрения пристраивает. Вот смётку имею, вдруг свезёт, увидит он меня тута и спросит, чего, мол, Калистратовна, на ведре-то? А я яму и брякну: ссусь, батюшка-барин, и дохтора ни на чё не способны ноныча. К дохтуру я фабричному обращалась, да он злой как собака.

— И что же, дождалась Грибова?

— Не-а, не сподобилася. Грешна.

И снова хихикает по-девчоночьи.

— А в чужой дом пойдёшь, коли люди там добрые?

— А богатые люди-то?

— Нет, Калистратовна, не угадала. Среднего достатка.

— К бедным пойду, мил человек, к богатым не пошла бы.

— Ну, тогда пришлю за тобой коляску.

— На извозчике поедемо?

— Лучше. С эквитом на козлах.

— Ишь ты… Далёко ль ехать?

— Поблизости. Жди тут. Да ведро не позабудь.

Привёз тогда старуху к Иде. Не скажу, что обе обрадовались. Иде в тягость, а старуха, видать, знала, что за дом. Но сошлись тут же при мне, обе характером, похоже, лёгкие. Обсудили втроём, какой угол Калистратовне в «покоях» за торговой лавкой выделить. Комнату решили не разгораживать, а переделать под жильё одну из кладовок, где хранится товар дамского конфекциона. Калистратовна радовалась: от её «кельи» до отхожего места близко. Девушки помогли обустроиться и стол накрыли в кухне. За чаем, а после и за сливовой наливкой повёл я с хозяйкой разговор о плате за старуху, назначил небольшую ежемесячную пенсию: для меня гроши, для Иды – серьёзное вспоможение. Девушки весёлой старухе вроде даже обрадовались: бабушкой нам будет. Остались мы вдвоём. Ида, выпив, погрустнела, слеза переливалась в раскосых глазах. Вспомнилось прозвище – «турка захваченная» – так её, говорит, ещё в Ейске звали и в Москву за ней притащилось. И как понял, печаль её в том самом «враге радости». Но печаль быстро сменилась на заводной огонёк, какой от выпивки случается и выдаёт пьяненькую женщину.

— А признайся, Ида, ты и меня ведь в черёд своих гостей записала?

Хохочет, голову назад закидывает, шею полненькую обнажая. Вижу: записала. И тут меня холодная дрожь по всем нервам пробрала, про дом вспомнил, про Агницу свою. И себе не хотел признаваться, что подступило, что возжелал чужого тела, на миг поддался той слезе в карем глазу, той шее белой, завитку на виске… Ида, видать, поняла, схватила гитару и под неё запела, близко мне в глаза глядя. Голос с вкрадчивой хрипотцой; но не расположен я к романсам. Да и к романам тоже.

Ах! Да пускай свет осуждает…

Всё ложь и ложь; но в смысле строгом

Не дам я обмануть себя.

Теперь клянусь, как перед богом,

Что страстно я люблю тебя!

Ах! Да пускай свет осуждает…

Гитара расстроенная, врёт. Ида опять подливала, да я отказался. Дело решил, ехать надо. На обратном пути весел и спокоен – чужой старухе помог. И даже гордился – каков благодетель. Старухе-то, должно быть, кто-то указал, вон, мол, грибовский фаэтон катит, вон с горы-то шибко идёт, всё ближе-ближе, уже и манишка на вороном видна, гля-ка… Соврала, что не узнала, хитра старушонка – а и ладно. Ехал и пыжился, вот, погляди, Господи, каков раб Твой, щедр и милостив. Добр, весел, доволен собой. И так возгордился, так широк стал, что уж и фаэтон рабу Божьему узок. Ан, тут же пришлось умалиться. Дома, оказалось, ждёт горе. Ехал, ехал и не знал, что дома ждёт горе.