Правило 24 секунд - Юля Артеева Страница 62

Тщательно скрывая робость, я закатываю глаза:

— Гордый, ты школьник, а не Джонни Диллинджер.

— Тогда бояться нечего. Садись.

Оглядываюсь с непонятной целью. Я знаю, что это мое спасение. Смотрю на свою ладонь, и мне чудится, что уродливое пятно со шрамом дергаются, как опухоль, которая не хочет, чтобы ее удалили.

И я открываю дверь и сажусь на заднее сиденье.

В машине трое – братья Наумовы и блондин за рулем. Он оборачивается ко мне и задорно улыбается.

Говорит:

— Привет. Я Кирилл.

— Маша.

— Очень приятно, Маша.

— Кирич, – с кривой улыбкой тянет Гордей, – повернись к себе, сделай одолжение.

— А, это та самая? – смеется блондин. – Понял.

Отворачивается и наклоняется к рулю, через лобовое стекло изучая улицу.

Я бросаю взгляд на Гордого, который сидит рядом со мной. Ощущения ужасные. Перед ним мне гораздо более стыдно, чем перед Славой. Тру ладонь о джинсовую ткань на бедре и, откашлявшись, спрашиваю:

— У вас есть влажные салфетки?

— Испачкалась? – спрашивает Ефим с пассажирского и роется в поясной сумке.

Чтобы не разрыдаться, закусываю губу и пальцами тру подбородок. Потом киваю и отвечаю тихо:

— Испачкалась.

Фим заводит руку за подголовник и передает мне упаковку. Кирилл смеется, и я почему-то тоже улыбаюсь. Как-то задорно у него выходит, хочется сразу поддержать.

Он говорит:

— Конечно, как это наш чистюля и без салфеток.

— Заткнись.

— Педант, – улыбается Гордей, – ты сиденье антисептиком обработал перед тем, как садиться?

— Стебать друга за чистоту – очень по-взрослому, парни, – преувеличенно обиженно восклицает Ефим.

Я фыркаю и отворачиваюсь, чтобы никто не увидел, какими влажными стали мои глаза. Головой можно думать что угодно, но сердцем я сейчас все понимаю отчетливо. В той компании, откуда я сбежала, мне места нет. Потому что мое место тут, в этих жигулях. Со странными татуированными парнями и незнакомым блондином, который сидит за рулем, хотя, очевидно, что никаких водительских прав у него нет и это противозаконно. Тем временем беру уже третью салфетку и тщательно натираю ладонь, вытираю каждый палец. Потом достаю еще одну и заворачиваю в нее те, что использовала. Оглядываюсь вокруг себя, думаю, куда можно их положить, и замечаю, как внимательно смотрит на меня Гордый. Застываю, принимая его взгляд, хоть и боюсь, что он доберется до моей головы и подсмотрит все, что я сегодня делала. Господи, почему я не отказалась? Я же могла?

Он забирает салфетки из моих рук и спрашивает:

— Все в порядке?

— Да. Просто… неудачный день, – отвечаю, гипнотизируя взглядом белый сверток в его руке.

Тогда Наумов открывает окно и выкидывает мусор прямо на улицу.

Сглотнув, смотрю ему в глаза и улыбаюсь:

— Так делать нельзя.

Он закатывает глаза, открывает дверь и выбирается из тачки. Подбирает салфетки и, повертев головой, идет к урне.

— Откуда у вас машина? – спрашиваю я, чувствуя, как грудная клетка потихоньку освобождается от давления.

— Купили.

— Вы не можете покупать машины, – замечаю серьезно, – вам семнадцать. Или сколько вам?

— Ты в очках? – спрашивает Кирилл, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Что? Нет.

— Говоришь так, как будто на тебе очки, – прыснув, сообщает он.

Не выдержав, смеюсь вместе с парнями.

— Над чем веселитесь? – спрашивает Гордей, усаживаясь на свое место.