Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Алексей Варламов,Владимир Березин,Елена Колина,Майя Кучерская,Денис Драгунский,Анна Матвеева,Леонид Абрамович Юзефович,Сергей Шаргунов,Марина Москвина,Се Страница 65

Когда солнце почти зашло, они наконец свернули с трассы на дорогу поуже и потише. Соня выдохнула. Оставалось ещё немного проехать по ней, потом свернуть на грунтовку, а дальше – в берёзовую рощицу, где начиналась дорога уже к самому посёлку, вымощенная древними бетонными плитами. Они частично вздыбились, частично, наоборот, утонули в земле или раскрошились, и ехать приходилось медленно, качаясь, как на волнах. Соне с детства нравилось это ощущение лёгкой качки, от которого даже немного мутило. Оно означало, что деревянные заборы, выглядывающие из-за яблонь и слив дачи и, что самое главное, лес совсем рядом и вот-вот начнётся новая, летняя жизнь. Пусть даже ненадолго, всего на неделю-две, но они имели удивительное свойство растягиваться и оставаться потом в памяти огромным куском какого-то другого, спокойно-радостного бытия. Дача – это тоже сейфспейс, подумала Соня, личное пространство, где никто не тронет. Там даже от родителей можно уйти в лес и бродить совсем одной.

Впереди медленно полз маленький грузовичок с проржавевшими бортами. В кузове лежала груда чего-то тёмного, плохо различимого даже с близкого расстояния. Мама вывернула руль, пытаясь его обогнать, но всё-таки передумала, потом их машина снова начала забирать влево, мама высунулась из открытого окна, чтобы лучше видеть встречную полосу. Соня помнила, что впереди спуск под горку, и начала:

— Мам, ну не надо…

— А чего он тошнится еле-еле, как черепаха?

Наконец мама решилась, и их машина почти поравнялась с грузовичком. Мама ещё успела жестом выразить своё недовольство тёмной сутулой фигуре водителя. И тут из-под горки вынырнули яркие, широко расставленные фары. Они ослепили Соню, и она даже не могла разглядеть, что же это мчится на них по встречке. Взвизгнули тормоза, грузовичок вильнул вправо, мама попыталась спрятаться за ним. И у неё получилось, здоровенный джип, отчаянно сигналя, просвистел мимо, едва не чиркнув их машину боком. Но тут у резко затормозившего грузовичка откинулся и без того шатавшийся задний борт кузова, и оттуда полетело на дорогу и прямо им в лобовое стекло что-то угрожающе крупное. Мама молча выкрутила руль, виртуозно уворачиваясь от того, что сыпалось из кузова, а Соня закричала, вспомнив сразу и знаменитую сцену с брёвнами из “Пункта назначения”, и байку про парочку мотоциклистов, которые ехали за гружённой листами металла фурой, один сорвался – и они поехали дальше, только уже без голов…

Грузовичок остановился, мама наконец обогнала его, и они поехали дальше. Фары выхватили напоследок из полутьмы то, что валялось на асфальте, – грязные мешки, из которых частично высыпалось что-то бурое, бесформенное, ощетинившееся соломой…

— Навоз! – расхохоталась Соня. – Господи, мам, это же навоз!

Сквозь заднее стекло было видно водителя, который вышел из грузовичка и закурил, растерянно озираясь. Соня подумала, что надо, наверное, вернуться, как-то помочь ему собрать этот навоз – у них даже лопата есть в багажнике. Водитель вдруг подпрыгнул на месте, словно его дёрнули за ниточки, как марионетку, замахал им вслед кулаками, но их машина нырнула под горку, и он исчез.

Соня никак не могла перестать смеяться, повторяя уже севшим голосом: “Навоз, навоз…” А потом зрение вдруг расфокусировалось, всё поехало в разные стороны: мама за рулём – в одну, соседнее пассажирское кресло – в другую. Всё стало неправильным, каким-то не таким – а вот понять, каким именно, Соня не могла. Ей было трудно дышать, а когда всё-таки удавалось сделать вдох – изо рта снова вырывался лающий смех. В грудину изнутри впилась ледяная колючая боль – пытаясь объяснить это состояние своему психотерапевту, Соня как-то сказала, что словно “проглотила очень холодного ежа”. И тот потом спрашивал: “Как поживает наш ёж?” Ё-ё-ёж! – новая порция надсадного хохота подступила к горлу, как рвота. Соня подняла руки, пытаясь зажать себе рот, взглянула на них – и холодный ёж растопырил иголки, по которым в Сонино нутро заструился чистый ледяной ужас. Она увидела какие-то сплющенные комья неприятного розоватого цвета, из которых торчали такого же цвета отростки, а на кончике каждого – прозрачная твёрдая пластинка. С другой стороны комья переходили в трубки, тянувшиеся к Соне, кажется, приросшие к ней, сквозь розоватую плёнку просвечивала паутина синеватых нитей, это выглядело невыразимо странно, нелепо, и тут Соня осознала, что это и есть её руки, эта путаница комьев, отростков, нитей и есть она. И сейчас она, кажется, завизжит или умрёт на месте, разорванная изнутри ледяными иглами ужаса.