Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 66

Съела сучка беляши?

Не лупи дворнягу,

Лучше сядь и напиши

В ГПУ бумагу!

Простодушный и напористый, как большинство молодых провинциалов, Бесик осторожно раздвинул тяжелые бархатные портьеры, заглянул в «нумера», обнаружив там стол, ломившийся от пивных кружек, бутылок водки, тарелок с простой, но питательной закуской, как то: сельдь, посыпанная зеленым лучком, ливерная и кровяная колбаса, нарезанная с мужским размахом, белые грузди, купающиеся в драгоценной слизи, нарубленное кубиками сало с прожилками, а также чугунок с дымящейся картошкой в мундире. О пупырчатых соленых огурчиках, калиброванных, как винтовочные патроны, даже не говорю. Вкруг всего этого изобилия сгрудились полдюжины молодых мужичин в накрахмаленных простынях, повязанных на античный манер. Возглавлял трапезу тучный носатый брюнет. В отличие от других, на его мокрых волосах красовался венок, свитый из сухой лаврушки, нанизанной на золотой шнурок. Председатель банного пира (это и был блистательный Давид Эсмархов) как раз поднял кружку с пенным пивом, призывая соратников сделать то же самое. Вдруг он заметил голову, проникшую между портьер.

— Подслушиваешь, незнакомец? – дружелюбно спросил Давид.

— Просто слушаю… – не растерялся провинциал.

— По службе или из любознательности?

— Из любознательности. Я, знаете ли, тоже не чужд…

— Ну тогда – заходи!

— Неловко как-то.

— А в чем дело?

— Я ведь наг.

— Ну, в бане это в порядке вещей.

— Даже не знаю…

Но тут к нему с криком «Гражданин, вернитесь в свой разряд!» бросился бдительный пространщик. Делать нечего, Бесик решительно шагнул в люкс, как из-за кулис – на сцену.

— Ну-с, нечуждый незнакомец, – усмехнулся председатель, внимательно осматривая низенькую, начавшую оплывать фигуру кавказца. – Как зовут?

— Бесик.

— Как? – засмеялись члены артели.

— Бесарион.

— Другое дело. Пива хочешь?

— Хочу, – облизнулся приезжий: денег с собой он не взял, предупрежденный, что в московских банях немилосердно воруют.

— Тогда удиви нас, если сможешь! Но предупреждаю: это непросто.

Стихари с недоверием посмотрели на голого коротышку. Тот напыжился, привстал на мыски, словно вырос, и громовым зычным голосом, рубя воздух кулаком, начал:

В сто сорок солнц

закат пылал,

в июль катилось лето,

была жара,

жара плыла —

на даче было это.

Пригорок Пушкино горбил

Акуловой горою,

а низ горы – деревней был,

кривился крыш корою.

А за деревнею – дыра,

и в ту дыру, наверно,

спускалось солнце каждый раз,

медленно и верно…

Теперь вся компания смотрела на него как завороженная. Коротышка не только словно стал выше, он декламировал «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче» громовым голосом горлана-главаря, даже лицом напоминая большеротого, крупноносого поэта-футуриста, с которым все собравшиеся были коротко знакомы. Бесик однажды видел его наяву, когда тот приезжал в Тифлис и выступал со стихами в переполненном театре имени Руставели. А передразнивать и подражать тифлисец умел сызмальства. Дар! Неведомый провинциал артистично добасил знаменитые стихи до конца:

Светить всегда,

светить везде,

до дней последних донца,

светить —

и никаких гвоздей!

Вот лозунг мой —

и солнца!

Словно в подтверждение высокой миссии поэта, он отлепил дубовый листок, приставший к голой ляжке, и подбросил его в воздух. Все захохотали и смеялись до слез.