Отречение - Алиса Клима Страница 85

Гречихин вскочил и сжал руку Ларионова.

— Не стоит, Гриша. Я не в обиде, – сказал он кротко.

Ларионов пристально смотрел на человека с папкой, будто не слыша Гречихина. Лоб чиновника покрылся испариной.

— Я вовсе не хотел…

— Я жду извинений, – сказал спокойно Ларионов, сжимая воротник чиновника.

— Я не хотел вас обидеть, – наконец пролепетал тот. – Прошу меня извинить.

Ларионов брезгливо отпустил чиновника, отряхнул руки и вернулся за стол. Чиновник оправился и поджал папку. Он торопливо улепетывал, провожаемый смехом баб и свистом мужиков.

— Гриша, – обратился Гречихин с нежностью в голосе к Ларионову. – Зачем ты так? Ну его к чертям собачьим!

Ларионов усмехнулся и бросил руку на плечо Гречихина.

— Пусть знает, нечисть, с кем говорит. Мы – русские офицеры. А это что-нибудь да значит. – Ларионов помолчал. – Это многое значит.

Ларионов слышал, как одобрительно загудел народ в вагоне. Гречихин смотрел на Ларионова с полными слез глазами.

— А дядя Гриша медведя убил! – радостно воскликнула Дуняша. – Поэтому лысый дядька сбежал.

Ларионов поднял и подбросил Дуняшу, покачиваясь.

— А ты как думала?! Дядя Гриша всех медведей убьет и лысых дядек разгонит.

Мужики засмеялись. Потом решили играть в карты. Пока играли, мимо проталкивались разные люди. В какой-то момент Ларионов заметил семью узбеков. Выпивший Ларионов весело крикнул им: «Салам!» – на что узбеки очень оживились, долго обнимались с Ларионовым и потом прислали к столу вкуснейшие кишмиш, курагу, миндаль и крупный сладкий урюк.

Дуняша уплетала гостинцы за обе щеки, а Ларионов рассказывал товарищам про славные дни в Ташкенте и про традиции в доме дяди Файзуллы, где он жил после ранения, а также расхваливал самые вкусные, по его мнению, на свете помидоры, арбузы и дыни.

— А девчата там красивые? – смеялись уже развязанные спиртным офицеры.

— Красивые, – улыбался хмельной Ларионов. – Только сначала жениться надо, а потом – все остальное.

Мужики гоготали и всесторонне развивали эту тему. Закончили уже когда стемнело. Бабы рядом накормили Дуняшу, и она даже поспала на вагонке под боком у какой-то крестьянки. В конце вечера Гречихин наклонился к Ларионову и тихо сказал, глядя своими круглыми глазами в глаза Ларионова:

— Ты все же, Гриша, будь осторожнее. Я не трус, но я многое повидал в Норлаге. Какие там люди гниют, Гриша. Какие таланты! Я вижу, ты открытый парень, но не все готовы это принять…

Ларионов пожал плечами. Он знал, что Гречихин не трус, а просто добрый человек, желавший ему, Ларионову, только хорошего. Но Ларионов также знал, что не мог никогда терпеть людей, подобных чиновнику с папкой, и его презрение к ним порой перевешивало здравый смысл.

— Знаешь, Валя, – ответил Ларионов также тихо. – Я – начальник лагпункта. Мне ли не знать, какие там сидят люди. А с тобой мы еще выпьем за победу – не знаю, когда и где, но выпьем.

Гречихин робко улыбнулся. Он полюбил Ларионова и знал, что тот был прав. Они долго пожимали друг другу руки и молчали, и оба знали, что их дружба с этого момента была нерушима.

Ларионов и Антон Степанович вернулись на свои места около полуночи. Антон Степанович нес спящую Дуняшу. Лукич примостился в углу на нижней полке. Мужчины уложили Дуняшу в ногах Лукича. Потом Ларионов и Антон Степанович решили еще выпить. Лукич открыл глаз и ухмыльнулся.