Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 87

— Чтобы вы не блестели.

— Он будет у нас блистать! – скаламбурил веселый Лесневский.

— Мотор! – раздался повелительный женский голос. – Работаем!

И началось. Спивак, кучерявый человечек с лицом потомственного провизора, долго и нудно проклинал большевиков, безжалостно терзавших, травивших и моривших голодом несчастного автора «Скифов». Менжинский, сволочь, дал разрешение на выезд в Финляндию для лечения лишь в день смерти поэта. Издевательство!

— Спиваков дедушка у Менжинского как раз служил, – подмигнув, шепнул мне на ухо Лесневский.

— А пролеткультовец Струве на вечере поэзии в Доме печати назвал Блока мертвецом, – мрачно добавил Турков.

— Но ведь поэт согласился с ним… – вставил я. – «Как трудно мертвецу среди живых…» Помните?

— Он умер от «воспаления сердца», не мог видеть того, что происходит с Россией, которую любил все душой! – задохнулся от пафоса внук чекиста.

— Вы о какой России? – спросил я.

— О коренной!

— Тогда почему же Блок всех призывал слушать музыку революции?

— Это другое.

— А почему он работал в комиссии по расследованию преступлений царского режима? Кстати, там был неплохой паек.

— При чем тут паек? Он умер от голода! Заморили, мерзавцы!

— Ну-ну, не преувеличивайте, коллега! – блеснул лысиной Лесневский.

— Давайте ближе к фактам! – глянул на меня из-под лохматых бровей Турков.

Сообща вспомнили, что, в отличие от других литераторов, в самом деле недоедавших, поэт состоял на советской службе, а следовательно, получал продукты по разнарядке. К тому же супруга его Любовь Дмитриевна была дамой хваткой, с большими связями, да и Нолле-Коган регулярно отправляла из Москвы Блокам в Петроград продовольственные посылки. Я осмелел и напомнил о том, что Александр Александрович неоднократно обращался к видному питерскому венерологу Пекелису, значит, причина рокового недуга и ранней кончины все-таки не голод, а вино и страсть, смолоду терзавшие жизнь великого мистика, не чуждого общения с ночными феями. Не зря же он с таким знанием дела в поэме «Двенадцать» описал их профессиональные проблемы:

…И у нас было собрание…

Вот в этом здании…

…Обсудили —

Постановили:

На время – десять, на ночь – двадцать пять…

…И меньше – ни с кого – не брать…

…Пойдем спать…

Услышав такое, Спивак позеленел и снова принялся клясть совдепию, глядя на меня так, будто именно я убедил чекистов не пускать Блока за рубеж на лечение. Турков мрачно кивал, и только Лесневский, подмигнув, шепнул мне в ухо:

— Далеко пойдете!

Уверенный, что оскандалился и страшно подвел Галю, пригласившую меня на передачу, я хотел после эфира незаметно исчезнуть из студии, даже не стерев пудры, однако в дверях меня перехватила миниатюрная стриженая брюнетка с темным пушком над верхней губой. Это была Роз-Мари, Роза Михайловна Марьюшина, режиссер программы.

— Господи, наконец-то! – воскликнула она, прижав руки к груди.

— Что-о?!

— Наконец-то у меня в эфире появился настоящий русский интеллигент со свежим мнением, умеющий спорить и отстаивать свою точку зрения! Вы нам очень понравились, Всеволод Иванович!

— Я рад.

— Вы хорошо говорили. По делу. Не то что эти рыдальцы. И у вас есть волосы. Как же мне надоели лысые зануды!

Я смущенно улыбнулся, не зная, как реагировать.

— А не хотите ли, Всеволод Иванович, попробоваться у нас в качестве ведущего? – неожиданно предложила Роз-Мари.