Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Алексей Варламов,Владимир Березин,Елена Колина,Майя Кучерская,Денис Драгунский,Анна Матвеева,Леонид Абрамович Юзефович,Сергей Шаргунов,Марина Москвина,Се Страница 89

На следующий день я не сумел поймать эту волну – а вместо неё повсеместно хрипели какие-то религиозные станции. А потом пропали и радиопроповедники – одни старинные шлягеры неслись из хриплого динамика. Радиоволна была символом самого времени, в эфир нельзя было войти дважды, ничего в нём не повторялось.

Это меня начало пугать – потому что я совершенно осознанно, пошагово повторял своё детство. Многое пропало безвозвратно – пустые дороги, леса, теперь отданные под застройку, потерявшие смысл цифры цен, а главное, быстрота движений.

Можно было повторить ритуал раннего завтрака, потом обед в полдень, под музыку, отделявшую утро от дня, а затем и вечернее чаепитие.

Можно было прийти на старый родник, но рядом с ним всё же обнаруживалась пивная банка.

А потом я и вовсе не нашёл родника. А там, где в лесу была проложена одноколейная дорога и редко-редко слышался звук какого-то местного поезда, уже проложили второю колею, и, когда я шёл по тропинке, меня обдал воздухом пассажирский поезд Адлер-Мурманск. За это время каждый дачный посёлок оброс несколькими такими же посёлками, поредели леса, а мальчики и девочки, что были младше меня на несколько лет, обзавелись рослыми и шумными детьми. Дети выросли, а большинство моих знакомцев покинули поверхность земли.

…Натужно, как грузчик, орал петух на соседней даче. Дни его, поди, тоже были сочтены.

Стояла жара, и берёзовый лес моего детства был наполнен банным запахом от высыхающей листвы. Сентябрь начался на месяц раньше, и тропинки были завалены жёлтой листвой.

Потом, как я уже говорил, загорелись леса и торфяники. Впрочем, торфяники никогда не прекращают гореть. И даже здесь, за сотни километров, в воздухе стояла серая взвесь, будто кто-то сыпал сверху из огромного мешка с мукой.

На солнце можно было смотреть не щурясь.

Мы с сыном ходили на другие, заброшенные платформы лесных железных дорог. Шли мимо дач, богатых и бедных, древних, полуразвалившихся, и новых, только что отстроенных.

Выросли целые дачные города с гигантскими домами, окружёнными тюремными заборами.

Мы шли мимо, взявшись за руки, но душа моя была неспокойна. Всё шло своим чередом, и я понимал, что сын, взрослея, всё меньше и меньше понимает меня. Дело даже было не в том, что он не слушался, а в каком-то особом непонимании, когда взрослый становится досадной помехой.

Всё это было печально, но я отнюдь не был уверен в продолжительности своей жизни настолько, чтобы считать эти неудобства вечными.

Кто-то мне рассказывал, что мужчины, старясь, много переживают. Если точнее, они переживают эмоции, связанные с изменениями в их организмах и положениях, они нервны и несчастливы. А вот семидесятилетние старики куда более счастливы, ибо их перестройка (или подготовка) свершилась, и теперь они благодарят Бога за каждый новый день, что кажется им подарком.

Они звонили и сообщали, что по погоде теперь готовы видеть в небе всадников.

Всё это казалось избыточным самомнением – что-то нечестное в том, чтобы считать себя избранным, хотя бы и со всеми живущими сейчас, чтобы увидеть конец света. Никакой исключительности не бывает, и всё произойдёт просто, и один лишь Отец небесный знает когда.

Не было никаких всадников, лишь жестяной самолёт нёсся по небу рядом с монастырём, а ветер пел в его крыльях.