Сестра молчания - Мария Воронова Страница 92

При виде ее Малиновский улыбнулся и указал на стул. Элеонора села, почтительно сложив руки на замке своей сумочки.

— Вы пунктуальны, товарищ, – сказал Малиновский с радостью, как всегда бывает рад человек, делающий доброе дело, – и я тоже не подвел. Вот, по всей форме, будьте любезны.

Он подал ей узкий лист бумаги, который Элеонора не глядя убрала в сумочку. Проверять значит обидеть этого в сущности неплохого парня, к тому же ей не хотелось видеть официальное подтверждение страшной судьбы родителей Сони.

Поблагодарив, она хотела встать, но Малиновский протянул к ней руку:

— Позвольте еще раз ваш паспорт, товарищ.

Элеонора подала. Он снова старательно и с удовольствием списал ее данные на какую-то бумажку.

— Ну вот и славненько, – улыбнулся он, – сделал справку, что вам выдана справка. Она будет подшита в дело, и теперь если вдруг Корецкую освободят раньше отбытия срока…

— Всенепременно освободят! Они же все оказались в лагере по ошибке, – вдруг ухмыльнулся со своего места Николаенко, – все до одного.

Элеонора вздрогнула.

— В общем, товарищ, если мать начнет искать своего ребенка, в деле теперь есть информация, кто его взял, не волнуйтесь больше об этом. Но для очистки совести вы можете еще подать запрос в управление лагерей.

— Может, и ответят, – Николаенко снова вмешался в разговор, – может, по почте пришлют, а может, и сами на дом принесут, так тоже бывает. Но вообще очистить совесть никогда не лишнее.

— От всего сердца благодарю вас, товарищ Малиновский, – сказала Элеонора, поднимаясь. Ей хотелось пожать руку молодому прокурору, но это был бы, наверное, слишком театральный жест.

Малиновский тоже вежливо привстал.

«Наверное, из хорошей семьи мальчик, – вдруг подумалось ей, – воспитанный, с идеалами. Хотел стоять на страже закона, карать преступников, защищать обездоленных, а вместо этого оказался проводником жестокого безумия. Понимает ли он это? С каким чувством возвращается домой после напряженного трудового дня?»

— Спасибо, – улыбнулась она и пошла к двери.

Тут встал и Николаенко. Взял чайник набрать кипятку и, видно, не заметил, что Элеонора тоже выходит, или просто не посчитал нужным обратить на это внимание, но так или иначе, а они столкнулись в дверях. На секунду всего столкнулись, Николаенко буркнул: «Куда вы лезете, гражданка!» – и отпихнул ее.

И тут Элеонора его узнала. Это был тот самый конвоир, который изнасиловал ее, когда она сидела в тюрьме.

На негнущихся ногах она вышла в коридор и заставила себя посмотреть вслед Николаенко.

Да полно, он ли это? Столько лет прошло… Пятнадцать, почти половина жизни.

Показалось, померещилось, зло не может быть таким обыденным. Носить пушистые усы и обедать ароматной домашней котлетой за рабочим столом. Оно не может ходить за кипятком и пить чай, добродушно вмешиваясь в разговор сослуживца. Зло другое.

Только ведь насиловали ее так же обыденно. Это была не жертва, не служение злу, а просто удовлетворение потребности, такое же, как поедание котлетки с чаем.

Зная, что отсюда надо поскорее уходить, пока выпускают, Элеонора стояла возле двери на лестницу не в силах сделать ни шагу.

Николаенко возвращался с кипятком, мурлыча что-то себе под нос, веселый, видно в предвкушении обеда. Уже взявшись за ручку двери кабинета, он вдруг обернулся и посмотрел Элеоноре прямо в глаза.