Сестра молчания - Мария Воронова Страница 94

Участковый педиатр, симпатичная женщина средних лет, находила Соню совершенно здоровым ребенком и советовала поменьше «приучать к рукам», а ночью, если та проснется и начнет хныкать, вообще не подходить. Поплачет, мол, и перестанет, и следующую ночь уже проспит спокойно. А то так и будете укачивать, сами глаз не сомкнете. Элеонора признавала научную правоту данного подхода, но приучала и укачивала самым злостным образом. Вообще почти не спускала Соню с рук, так ей казалось, что между нею и малышкой возникает настоящая родственная связь. Теперь же ей вдруг показалось, что она каким-то образом осквернит малышку, если прикоснется к ней.

Павлова, видно, сообразила, что с ней что-то не так, но приставать с расспросами не стала. Вместо этого молча нагрела воды для ванны и сказала, что раз уж выпал такой редчайший случай, что она пришла со службы вовремя, а погода стоит прекрасная, то отведет детей и Полкана в Ботанический сад. Элеоноре стоит отдохнуть после такого напряженного дня.

Что ж, она покорно проводила детей и покорно легла в ванну.

Легче от этого не стало. Элеонора яростно терла себя мочалкой, но вода и мыло не принесли ощущения чистоты.

Остальные обитатели квартиры еще не вернулись, и Элеонора надраила полы у себя и в местах общего пользования. Этот рецепт она почерпнула у Любочки, которой мама всегда говорила, что, если тебе плохо или не знаешь, чем заняться, помой полы.

Похоже, Любочкина мама знала жизнь. От сияющего кафеля и чистого паркета действительно немного полегчало.

Закончив, Элеонора устроилась в бельевой комнате с папироской, взяв ее из Костиной аварийной пачки, которую тот хранил за печной трубой. Табак оказался очень сухим и горьким.

— Лелька? А где дети?

Она так погрузилась в отчаяние, что не заметила, как пришел муж.

— Павлова повела их Ботанический сад. – Элеонора поднялась с табуретки. – Сейчас разогрею ужин.

— Сиди, сиди! – Костя легонько нажал ей на плечо. – Так устал, что, пожалуй, одного чаю выпью. А ты что куришь-то?

Она пожала плечами.

Костя с досадой махнул рукой:

— Леля, прошу тебя, не кури!

— Я так, дух перевести после тяжелого дня.

— Не кури, пожалуйста! Это очень вредно!

— А ты что ж?

— Я пристрастился, когда думал, что и так умру, – улыбнулся он, – а когда выжил, то оказалось, что бросить очень трудно.

— Особенно с твоей работой.

— Или силы воли просто не хватает, будем честны. Я тебя очень прошу, Лелечка, не надо! Сама не заметишь, как втянешься.

— Ну так что ж? Будем вместе курить.

— Нет, Леля, не будем! Я не хочу думать, что ты от курева заболеешь! Хотя бы от этой тревоги избавь меня пожалуйста!

Она молча потушила папиросу. Костя волнуется о ней, но что будет, если она сейчас признается ему во всем? Облегчит душу, как на исповеди. Только Костя не священник, а муж, и ему придется принять на себя тяжелый и грязный груз. Ведь у него нет больше выбора жениться или не жениться на опозоренной девке. Теперь выбор другой, и правильного решения не существует.

Имеет ли она право мучить его, чтобы очистить свою душу?

Тут чем дольше раздумываешь, тем хуже.

— Костя, – сказала она, как в воду прыгнула, – мне нужно тебе признаться.

— В чем? – Он обернулся. – Тампоны забыла посчитать?

— Что? А, нет, не по службе.

Он молча смотрел на нее, ожидая, пока она скажет, что хотела. Еще можно было струсить, признаться в том, что забыла купить капусты. Элеонора встала, выглянула в кухню, и, убедившись, что там никого нет, плотно закрыла дверь.