От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Салуцкий Страница 95

— Вот мы и пришли, куда нас Павлов послал, – не чокаясь, опрокинул рюмку Виктор. – Мы с тобой, как на «Титанике», музыка до последнего булька.

— Да уж, – в тон ныла Альбина. – «Титаник» пошёл ко дну в гонке за скоростной приз. Так и мы с тобой поспешили да народ насмешили.

Похмельной тоски не было, непосильную рюмку не поднимали, но встали поздно. Идти в сберкассу, чтобы обменять свою тысячу рублей, не было ни малейшего смысла. Однако часам к двенадцати от нечего делать всё же решили прогуляться, глянуть, как идёт обмен. Но только повернули на Маршала Конева, как сразу попали в бурлящую, негодующую массу людей.

— Что? Что случилось? – кинулась в толпу Альбина. В ответ возмущённые крики:

— Новых денег нет!

— Не привезли. Касса заперта! Нате хрен в томате.

— Мухлюют. Кругом обман.

— Павлов дурит народ. Чтоб ему пусто.

Пожилая женщина ожесточённо объяснила:

— Люди с шести утра стоят. Сейчас двенадцать, а кассу не открывают. Говорят, новые купюры не привезли, менять нечего. Народ лютует.

В толпе, которая напоминала митинговщину, то и дело вспыхивали мелкие потасовки – толкотня, без рукоприкладства. Демократы кляли коммуняк, коммуняки обвиняли в злокознях Ельцина, и те и другие топтали нехорошими словами Горбачёва. На Павлова – только анафема. Два милиционера спокойно стояли в сторонке, не вмешиваясь, повода не было, потому что никто не собирался штурмовать запертые двери. Каждые четверть часа они открывались, из них выходил средних лет мужчина и громко объявлял, что денег пока нет, но обещают привезти, ждите. Как только – мы сразу. По толпе из уст в уста шелестело: нет распоряжения от председателя Моссовета Попова.

— Гаврила знает, что делает, – авторитетно сказал рядом с Альбиной крупный пожилой мужчина с пышными усами, в брюках с красной прошвой, похоже, отставник, каких много жило на Октябрьском поле, в домах Минобороны.

— Божечки, что вы несёте? Ваш Гаврила дрянь порядочная, вот что я вам скажу, – возразила возрастная женщина, в гримасе некрасиво обнажив дёсны. – Деньги отнимут, и хоть удавись. Кроме злобы, жить нечем.

— Ну-ну, грех отчаяния не отпевают. А Попов не дрянь, сволочь! Другого цивильного слова для него нет, кабы вы не женщина, я бы его по матушке охарактеризовал, – забиячливо вступил щуплый, бараньего веса мужчина в очках. – Гнилой мужик. Выгребная яма – вот его место.

— Много вы понимаете, недоумы. Косорыловки надо меньше пользовать, – зло, матерно глянув на очкастого сверху вниз, ядовито отмахнулся усатый.

— На горло-то не берите. Сами вы ума лопата. Побольше вашего разумею. Гаврила нарочно народ мутит, у него свой расчёт.

— Зачем вообще-то этот обмен придумали? И без того последняя копейка ребром стоит, психопаты, – присоединился к разговору грузный толстяк свиной стати. – Всё поверх правды делают. Сталина на них нет. От его погляда низовые начальники каменели. А сейчас-то им раздолье. Томатный сок из лимона жмут.

И пошло-поехало. Суды-пересуды были безбрежными и с широким разбросом: от божбы, что дело это воровское, до козней мирового сионизма. Народ терпеливо ждал, народу нечего было делать, и этот вялотекущий митинг отражал путаницу-сумятицу, какая задурила головы людей с галёрки, замороченных горбачёвской перестройкой, уставших от безвременья.