Храмы веселья - Кейт Аткинсон Страница 20

— Чем медленнее, тем лучше, – наставляла Адель. – В дождливый будний вечер люди не на вязание поглазеть приходят, а за впечатлениями.

Фреда демонстрировала разнообразные кардиганы и свитера со сложными узорами, костюмы-тройки с плиссированными юбками и шетландскими беретами. И множество помпонов.

— Очень аппетитный вид, – говорила Ванда.

Фреда быстро привыкла смотреть прямо перед собой и безмятежно улыбаться, пока зрители тянулись потрогать рукав, пощупать подол ластичной вязки[18] или, порой, саму Фреду – ущипнуть за тыльную сторону ладони или похлопать по упругой икре, призывно возвышающейся над белыми носочками и черными лаковыми туфельками. Эти туфельки сразу после показа снимались, чтобы не поцарапать, и сменялись простыми коричневыми оксфордами.

Фреду часто награждали нестройными аплодисментами, никак не относящимися к «Вязке», – скорее всего, за то, что она лучилась обещанием: обещанием будущего, которое непременно окажется лучше прошлого. В глазах публики это ее освящало. Если бы они могли урвать себе частичку ее, наподобие святых мощей, – фалангу пальца, прядь волос, да хоть помпон, – они бы так и сделали.

Ванда была высокая и костлявая, с волосами цвета имбирного печенья. Гламурная, хоть и видавшая виды, она всегда благоухала «Хабанитой» от Молинар, сшибая с ног при близком контакте. Она даже мазала этими духами свои сигареты «Сарони», которые курила не переставая и от которых ее голос с тисдейлским выговором становился «по-вороньи хриплым», как любил повторять Дункан. Ванда вечно предлагала сигарету Фреде («Давай, побалуй себя, детка») и всегда заранее возвещала о своем появлении надрывным влажным кашлем.

Дункан до войны «топтал театральные подмостки» и однажды делил сцену с инженю Эдит Эванс в «Хеймаркете» – «пеплумы и всякое барахло», пренебрежительно говорил он. Вся эта фраза была непостижима для Фреды, но она впитывала знание неким осмосом, и то, что озадачивало сегодня, часто прояснялось на следующий день. Ей казалось, что слово «пеплум» звучит таинственно и благородно.

Дункан демонстрировал пуловеры, кардиганы и жилеты, многие с замысловатыми узорами «фэр-айл», часто с аксессуаром в виде незажженной трубки для придания мужественности. Даже в юном возрасте Фреда понимала, что мужественность не входит в число качеств, к которым Дункан стремился. У него был забавный выговор – «пшютый ливерпульский», по словам Ванды, – который Фреде очень нравился, и она немало времени проводила, пытаясь ему подражать.

Ванда тоже была опытной артисткой, в свое время выступала в мюзик-холлах ассистенткой фокусника и ежевечерне левитировала.

— Это не по правде, миленькая, – сказала она Фреде, когда та восхитилась. – Это трюк.

Но ведь трюк – это даже лучше, чем по правде!

Ванда дефилировала в «женских модных вещах» – термин, по ее присловью, скрывающий «грехов множество», – от болеро до платьев-свитеров и степенных кардиганов. Младенцам и малышам не повезло, хотя Ванда иногда выходила с большой куклой в полном дневном обмундировании. Кукла таинственным образом появлялась ниоткуда – в чемодан Адели она точно никак не влезла бы. Ее звали Дороти. «Самое близкое к материнству, что мне светит», – говорила Ванда (скорее радостно, чем печально), поправляя ленты на чепчике неодушевленной Дороти.