Список подозрительных вещей - Дженни Годфри Страница 23

Лицо Иштиака смягчилось.

– Ладно, пап, – сказал он.

Хотя сын и успокоился, Омар знал, что разговор не окончен, что, вероятно, он никогда не будет закончен, – и вдруг ощутил страшную усталость. Положив руку на плечо сына, он повел его внутрь.

Тем же вечером, когда мальчик уже ушел спать, Омар сидел у окна в кресле с потертой обивкой и выпирающими пружинами и испытывал запоздалый гнев такой силы, что его трясло. Он представлял, что сделал бы с людьми, которые написали такие вещи на стенах и причинили боль его сыну. Это была та самая ярость, которая часто овладевала им в вечерних сумерках и которая была одной из многих причин, вынуждавших его усердно трудиться днем. Ведь днем он не мог выпустить ее наружу.

«Нашему сыну нужен рядом хотя бы один родитель, – говорила ему Ризвана. – Как ты думаешь, что бывает, если таких, как мы, арестовывают в этой стране?»

Она вытянула из него обещание, что он никогда не будет физически давать сдачи, ради Иштиака. А он – человек слова…

Когда снаружи раздался шум, Омар вскочил, подгоняемый гневом и адреналином, и, отодвинув оранжевую нейлоновую штору, выглянул в окно сквозь выцветшую бежевую гардину в поисках стриженых парней. Всматриваясь в темный переулок и задворки обшарпанных крошечных таунхаусов, он понял, что все это очень похоже на Брэдфорд. У него в голове зазвучал голос Масуда, брата Ризваны, который, когда Омар объявил, что они переезжают сюда, подальше от друзей и семьи, сказал: «Нельзя убежать от горя, брат». Когда магазин выставили для аренды, Омар счел это знаком и настоял на своем, несмотря на предупреждения Масуда о том, что «будет не как в Брэдфорде». Масуд имел в виду, что здесь будет мало смуглых лиц. Омар же очень хотел начать новую жизнь подальше от напоминаний о последних месяцах Ризваны и, если честно, подальше от ее родственников – которые все приехали сюда вслед за ней – с их прилипчивостью. Он не желал жить среди тех, кто рос вместе с ней, был похож на нее или использовал те же выражения.

И они переехали в этот город, где негласное разделение улиц означало, что они и в самом деле стали единственными со смуглыми лицами. Если б они поселились на другой улице, в полумиле отсюда, то окунулись бы в новое, хотя и поменьше, сообщество друзей, но тогда это означало бы, что кто-то опять стал бы вмешиваться в их жизнь, а он не терпел, когда ему указывали, как воспитывать собственного сына, это право было только у Ризваны. Ему надо бы благодарить ее за то, что после объявления диагноза они вели бесконечные беседы, обсуждая, как он должен действовать во всем, начиная с языка – предполагалось, с Иштиаком он будет говорить и на урду, и на английском, – и заканчивая женитьбой и возможной карьерой их сына; и приходили к одинаковому мнению, что подход во всем должен быть один: не давить на него, иначе он будет сопротивляться. В чьем-то еще мнении Омар не нуждался.

Вскоре после того, как она умерла, ему стали недвусмысленно намекать на то, что он должен как можно скорее жениться, и указывать, как воспитывать Иштиака. Родственники Ризваны приводили свои доводы вплоть до того дня, когда они уехали, однако он держался стойко. Ризвана хотела свободы и возможностей для их мальчика и внушила ему, что он обязан позаботиться о том, чтобы у мальчика эти свобода и возможности были.