Пионеры не умирают - Елена Булганова,Ольга Кудрявцева Страница 35

— Почему это? – тут же спросил Борис, который на дух не выносил запретительных советов.

— Ну-у-у… – протянул Костян, окинул взглядом фигуру Шварца и говорить напрямую постеснялся. – Понимаешь, ты не такой, как все. А таких в лагере не любят. Могут и «велосипедик» устроить – ночью ваты между пальцами ног напихают и подожгут. Ты уж лучше к родственникам…

Вечером того же дня, дождавшись отца с работы, Боря попросил достать ему путевку в пионерлагерь. Трусом Шварц не был, хотя и нарываться просто так не любил. Но он заранее предвкушал, сколько интересных запахов узнает и проанализирует в лагере, как бы ни сложилось там его пребывание. Ведь ложиться спать вечером с перспективой проснуться с пылающими ногами – это совсем не то, что смотреть страшный фильм по телевизору. Дело определенно того стоит.

Но была и другая причина: Боря очень хотел похудеть. Ему давно надоело выглядеть этаким увальнем, слоном в посудной лавке. А чего стоили уроки физкультуры, когда учитель в самом начале урока, чтобы поднять собственное неважнецкое с утра настроение, отправлял его на канат или прыгать через козла, а сам прикрывал рот рукой, заранее пряча усмешку! Он дожидался момента, когда измученный мальчик без сил слетал, обдирая руки и живот, с каната или заваливался на бок вместе с козлом, и объявлял как бы сочувственно:

— Да, Шварц, большой спорт не для тебя! – Потом выдерживал паузу (класс в предвкушении затаивал дыхание) и добавлял: – Впрочем, малый – тоже.

Одноклассники привычно умирали от хохота, а Борис до конца дня ощущал себя так, будто кости его превратились в желе, а ручку в подрагивающей руке приходилось даже придерживать подбородком.

Самое обидное то, что Шварц не был обжорой и вообще к еде относился равнодушно, мог начисто забыть о ней, увлекшись очередной теорией, связанной с обонянием. Но куда деваться, если у мамы начинается мигрень, когда он по неясной ей причине не доедает пятый пирожок? А отказавшись от супа, можно было легко оказаться в постели с градусником под мышкой. Когда-то выручал Шмундик, но потом его не стало.

Конечно, Борис мог бы спускать свой обед в унитаз, но… не мог. Бабушка, мамина мама, пережила блокаду Ленинграда. Хлеб она ела над газеткой, чтобы потом аккуратно ссыпать в рот все до последней крошки, да еще и пальцем проверяла, не осталось ли чего. Она часто повторяла внуку:

— Боренька, ни одна ложка супа и ни один, даже крохотный кусочек хлеба не должны пропасть зря. В войну от таких ложки и кусочка зависело, будет человек жить или нет.

Борис это накрепко запомнил и продуктами не разбрасывался. Другое дело – отдать их тому, кому нужнее, а именно – бездомным животным или птицам. Из дома он всегда выходил с набитыми карманами. Если случалось пойти куда-нибудь с родителями, то они очень удивлялись, почему, стоит им выйти из парадной, к их сыну тут же спешат со всех лап пушистые обитательницы подвалов и несутся от помоек псы всевозможных размеров и окрасов.

— Они чуют, что я хорошо отношусь к ним и никогда не обижу, – пояснял Боря родителям.

— Хм, не знал, что у птиц есть нюх, – нарочито удивлялся отец, стирая с лысины метки от реющей над их головами голубиной стаи.

Он-то все понимал и временами, собравшись с духом, даже пытался беседовать с женой насчет диеты сына. Бесполезно.