Список подозрительных вещей - Дженни Годфри Страница 44

Утреннее кофепитие закончилось, и мы помогли Руби собраться. Оставшаяся часть дня была в нашем полном распоряжении.

– Давай зайдем за Иштиаком.

Предложение Шэрон заставило меня сжаться. Я так и не придумала, как рассказать ей о том, что случилось в школьном коридоре; может, сейчас мне представится возможность загладить свою вину…

– Давай, – сказала я, стараясь вложить в интонацию чуть больше бодрости, чтобы скрыть свою неуверенность перед встречей с ним.

Каждый мой нерв звенел от напряжения, когда мы шли к дому мистера Башира, а когда он взял меня за подбородок, мне стало еще хуже.

– Необыкновенная парочка, – сказал он, Шэрон громко засмеялась, а я ответила слабой полуулыбкой. – Иштиак в доме.

Глаза Иштиака загорелись при виде Шэрон, потом, когда его взгляд остановился на мне, он вежливо кивнул, как будто мы только что познакомились. Я поморщилась. В комнате был включен телевизор, на маленьком столике была разложена, как я поняла, шахматная доска. Увидев возможность, я сказала:

– Ты умеешь играть?

Мой вопрос был встречен показным закатыванием глаз и «естественно».

– А можешь научить нас? – с энтузиазмом спросила я. Я обожала еще один фильм с Джеймсом Бондом, «Из России с любовью», и там один злодей был гроссмейстером. Игра продолжала пленять меня, хотя я уже и отказалась от идеи шпионских заводов в Йоркшире.

– Ой, да, пожалуйста, – добавила Шэрон.

– Ладно, – сказал Иштиак, его голос был серьезным и командным. – Садитесь.

В течение следующего часа я увлеченно наблюдала, а Иштиак, разыгрывая шуточную партию против нас двоих, показывал нам каждую фигуру на доске и рассказывал, как они ходят. Раньше я никогда не слышала, чтобы он так много говорил, и меня он просто заворожил. Молчание Шэрон свидетельствовало о том же. В мягкой четкости его голоса и в напряженности его взгляда было нечто, что означало: у нас нет иного выбора, кроме как слушать и учиться.

– О нет… – Шэрон посмотрела на свои часы через некоторое время после начала игры. – Я опаздываю. – Она вскочила. – Я обещала быть дома в пять. Ты со мной или остаешься? – обратилась она ко мне.

Я перевела взгляд на Иштиака, он пожал плечами.

– Я остаюсь, – ответила я.

Уход Шэрон разрушил очарование шахмат. Мы повернули головы к телевизору, который все еще работал фоном. Шла программа «Трибуна», и только что начался репортаж о крикете. По негласной договоренности Иштиак подошел к телевизору и прибавил звук, и мы сидели в дружеском молчании, пока я не сказала:

– Прости меня.

К моему удивлению, Иштиак громко рассмеялся.

– Может, когда-нибудь мы пойдем погулять, и у тебя не будет поводов для извинений.

Я поймала себя на том, что по какой-то причине тоже смеюсь; смех бурлил у меня в горле, пока я не зафыркала, стараясь перевести дух. С Иштиаком творилось то же самое; с каждой новой волной смеха он хлопал себя по коленям. Мы хохотали так громко, что в конечном итоге к нам заглянул мистер Башир, качая головой и улыбаясь. Его появление вызвало у нас новый приступ смеха. Наверное, именно тогда я поняла, что Иштиак простил меня и что он гораздо лучше меня.

* * *

В тот четверг, когда мы пили чай у Шэрон, домой пришел Малколм. Он много разъезжал по работе и часто отсутствовал, так что его присутствие в нашей жизни было редким и ценным. Каждый раз, когда Малколм появлялся дома, он громогласно объявлял: «Привет, дорогая, я дома» с наигранным американским акцентом, который вызывал у нас смех, едва он открывал дверь. Сначала он поцеловал Руби, потом прижал к себе так, что ее голова оказалась у него под подбородком, и втянул в себя воздух, как будто вдыхал ее аромат. Я наблюдала, как она выкручивается из его объятий, отчасти смеясь, отчасти сердясь. Затем он обнял и закружил Шэрон и поцеловал ее в лоб со словами: «Как поживает моя любимая девочка?»