Куда мы денем тело? - Кен Джаворовски Страница 48

Отец улыбнулся неуверенной улыбкой, какой одаривает всех, кто приходит к нему в гости. Обычно мне хватает минуты, чтобы определить, хороший ли у него день. Иногда он бывает расстроен или неспокоен из-за тумана в мозгу, возникающего из-за болезни Паркинсона. Сегодня он выглядел бодрым, по глазам я поняла, что он меня узнал.

— Привет! – сказал он.

— Привет, папа! – сказала я и поцеловала его в щеку.

— А где твоя мама? – спросил он. – Погоди, – сказал он, не успела я ответить. Он понизил голос. – Рак. Рак груди.

— Точно. Из-за этого она и умерла.

— Помню. Весной было дело.

— В апреле. Двадцать лет назад.

— Мы любили ее.

— Господи, конечно, любили, – сказала я, и мы оба улыбнулись. Иногда наши разговоры о маме доводили нас до слез, но не в этот раз.

— Как ты, милая? – спросил он.

— Хорошо. А ты?

— Я в порядке. А ты проверялась на рак груди? Это ведь наследственное.

— Проверялась. Примерно полгода назад. В главной больнице Локсбурга проводили бесплатные обследования. Я видела там Кэлли. Медсестру. Она сказала мне: «Обязательно передай привет папе, Лиз!»

На всякий случай я ввернула свое имя. Иногда папа вдруг спрашивает, как меня зовут, это его смущает, а меня огорчает.

— Как Кэлли?

— Хорошо. Выходит замуж за парня, познакомилась с ним в Ли-Маунтин.

— Здорово.

— Папа, я тебе в комнату принесла цветы. Сначала зашла туда, мне сказали, что ты здесь.

— Ты можешь остаться?

— Конечно. На сколько захочешь.

— У тебя есть монеты, Лиз? – спросил он. – Мы бы посмотрели вместе.

* * *

Когда мне исполнилось восемнадцать и я раздумывала, стоит ли гнаться за мечтой, я не решилась оставить отца одного. Ему оставалось до пенсии несколько лет, он работал в отделе дорожного строительства, холодными зимами посыпал дороги солью, а в жаркие летние месяцы укладывал асфальт. Возрастные болячки уже начинали изматывать его. В день школьного выпускного я сказала ему, как волнуюсь по поводу своего будущего. Он выслушал мои страхи, потом вдруг проявил откровенность:

— Лиз, я никогда раньше не просил тебя заткнуться.

— Просил. Миллион раз.

— Ну, это было не серьезно.

— Очень даже серьезно.

— Так вот, заткнись и послушай меня: уезжай из Локсбурга. Займись своей музыкой. Твоя музыка – это… – На мгновение он остановился. Делиться своими чувствами ему было не свойственно, и я поняла, что он ищет способ выразить свою мысль. – Она прекрасна, Лиз. И ты прекрасна. Когда я слышу, как ты поешь, я… о боже… Прости. Не могу подобрать нужные слова.

— Это замечательные слова, – сказала я и обняла его.

Через две недели он помог мне переехать в Филадельфию. В годы моего отсутствия мы часто разговаривали по телефону. Я рассказывала ему о своих концертах, а он – о своей коллекции монет, о локсбургских сплетнях. Раз или два в год он удивлял меня визитом, который точно был ему не по карману. Иногда я посылала ему старую монету, купленную в ломбарде, из-за чего потом неделю приходилось пропускать обед.

Несколько лет назад он начал упоминать о подруге, с которой иногда ходил ужинать. Ее звали Имоджен.

Они познакомились в церкви.

* * *

— Если не считать религиозных гимнов, я от музыки не в восторге, – сказала Имоджен, когда мы впервые встретились. Я приехала домой на Рождество, и мы сидели за обеденным столом, пока папа был на кухне. – Но папа говорит, что твои песенюшки очень милые.