Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт Страница 61

Арнольд сделал дело, удовлетворил Марго; она закуривает, берет стакан виски, наполненный из хрустального графина.

— Ты знаешь Мейсона Кларка? – в лоб спрашивает Марго, попыхивая сигаретой.

Арнольд усмехается.

— Ты, Марго, не из тех, кто ходит вокруг да около.

— Знаешь или нет?

С улыбкой она наклоняет голову набок. Арнольд делает глоток виски.

— Конечно, знаю. Правда, лично я с ним не встречался, но финансировал один его фильм. А почему ты спросила?

— Можешь меня ему представить?

— Мне стоит напрячься? Соперник на горизонте? – поддразнивает Арнольд, разгрызая кубик льда.

— Вам же известно, мистер Арнольд, – другие мужчины для меня не существуют.

Он ставит стакан на стол, глядит серьезно.

— В чем дело?

— То есть?

— О Кларке всякое болтают. Иных послушать – мутный тип.

Арнольд снова прикладывается к стакану.

— И что?

— Тебе это надо?

— Мне надо, чтобы он рассказал об одном случае.

— Гм. – Арнольд улыбается, но как-то неуверенно. – А знаешь, я почти вижу тебя на экране – эта мордашечка, эти шпильки… – Он тянется обнять Марго, и это ему дозволено. – Велю секретарше выловить его по телефону.

Ладонь ложится Марго на коленку, пальцы скользят к лодыжке.

— Только вот что, Марго.

Она вскидывает бровь.

— Поосторожней там, ладно?

Марго стряхивает руку Арнольда, встает. Ей пора на рабочее место.

— Я умею о себе позаботиться.

— Ни минуты в этом не сомневался.

Арнольд поднимает стакан: дескать, за тебя.

Глава 18

Беверли сама выбрала место и время встречи с подругами: бар в отеле «Монумент», два часа дня. Но вот уже двадцать минут третьего, и воротник ее платья отсырел, пропитавшись потом, а она топчется напротив отеля, не может перейти улицу. Нет, приехала-то она вовремя, и мешает ей не робость, а сотни участников марша протеста.

Они движутся мимо Беверли, и она машинально прочитывает написанное на плакатах, поневоле слушает выкрики и песни, наполненные неподдельными чувствами. Сколько Беверли себя помнит, в новостях показывают репортажи о таких вот маршах. Выходя из дома, она отметила: многие соседи в знак поддержки поместили постеры у себя в окнах. Беверли даже странно, что здесь нет Элси: ей бы делать записи, задавать вопросы, самой шагать с плакатом.

«НЕТ ПОЛИЦЕЙСКОМУ ПРОИЗВОЛУ!» – читает она на огромном полотнище, которое несут несколько человек. Кто-то выкрикивает в мегафон:

— Остановите жестокость! Равные права для всех здесь и сейчас! Нет! Полицейскому! Произволу!

Толпа реагирует одобрительным гулом, а Беверли мучительно краснеет. Вдруг это заметно? Вдруг, глядя на нее, протестующие догадаются о связи с Роджером?

Перед мысленным взором – розовая свиная плоть. Издевка, предостережение. Даже если посыл адресован ей одной, она все равно не знает, кто подкинул свинью, и не может рассказать об этом Элси и Марго. Девочки не догадываются, что в жизни Беверли есть Роджер. Понимания она у них не встретит.

Беверли не задумывалась о месте полиции в жизни, пока ее не накрыло полицейской лавиной. С малых лет и до недавнего времени копы были для нее вроде учителей и врачей – людьми сугубо положительными, действующими из благих побуждений; этакими высокоморальными представителями сил добра. Теперь все изменилось. Правда, ни Роджера, ни других офицеров Беверли не могла заподозрить в расизме или уличить в жестокости. Но ведь сколько есть аспектов в их работе, совершенно секретных для Беверли! Она Роджеру не жена, не сослуживица. О движении за гражданские права Роджер если и говорит, то без серьезности. Не обсуждает с Беверли газетные заголовки, кричащие о коррумпированности полицейских, об их предвзятости, о том, что с национальными меньшинствами они не церемонятся. Беверли еще ни разу не удалось вытянуть из Роджера детали: как был убит очередной активист, что произошло при очередном столкновении протестующих с полицией, почему при том или ином аресте сила применена непропорционально? Роджер уходит от темы, если Беверли интересуется слухами о коррупции, вседозволенности, насилии.