Любовь и ярость - Мартин Сутер Страница 65

Он поднялся по широкой лестнице, держась за перила, на которых были равномерно прибиты металлические шарики, чтобы школьники не съезжали по перилам вниз.

В его мастерской всё ещё пахло клеем, которым он закреплял на фанерной плите по три картины, создавая из них прочные триптихи.

Он расстегнул застёжку правого ремня рюкзака, левый ремень снял с плеча и поставил рюкзак у стенного шкафа. Самого глубокого, который он использовал в качестве чулана.

Он принялся освобождать его: два рулона холста, пара ведёрок грунтовки, подрамники, сложенный мольберт, два ещё не надёванных халата, три складных стула из пластика и несколько больших пакетов из супермаркета, набитых всевозможными материалами.

Когда шкаф опустел, он взял рюкзак с ружьём, чтобы выложить его, как вдруг дверь распахнулась и ворвалась Кати.

— Надеюсь, я помешала?

— Да. – Ной задвинул рюкзак поглубже, к задней стене.

Кати очутилась рядом с ним, когда он ещё не успел загородить рюкзак рулонами холста.

— Ага, никаких походов на зиму не планируется, – констатировала она.

— А ты как? Сыта по горло своей Грецией?

— Нет. Скорее греками.

Только теперь он заметил у неё в руке бутылку. Она протянула её ему:

— Это тебе. Узо. Анисовый ликёр. Помогает от любовной тоски.

— Любовная тоска? А что это такое?

— Только не говори, что она к тебе вернулась.

— Она вернулась.

— Где у тебя стаканы? Узо годится и для того, чтобы достойно отпраздновать это.

Ной достал два простых стакана из шкафа возле раковины и, чтобы освободить место на столе, отодвинул несколько триптихов с Камиллой.

Кати посмотрела на картины:

— Но лейтмотив всё ещё прежний.

— Эти картины возникли из отчаяния, а теперь они стали моей самой большой надеждой.

Он открутил винтовую крышку бутылки и налил в стаканы ликёра на два пальца. Потом открыл кран, подождал, когда польётся уже совсем ледяная вода и пополнил стаканы ещё на два пальца. Содержимое приобрело молочно-матовый цвет.

— Я продал два таких триптиха, за четырнадцать тысяч каждый. И Бернард Химмель думает, что «Gebert & Lüthi» могут ими заинтересоваться. Мол, теперь у моих картин есть история. И что в них опознаётся рука Баха.

— И этим ты завоевал назад свою люксовую бабу?

— Нет, в этом я не зависим от картин.

— А её любовник?

— Бывший.

— Но ведь это он профинансировал её вступление в фирму.

— Эта фирма обанкротилась.

— Быстро, однако.

— Она была уже почти банкротом, когда Камилла в неё вошла. Только Камилла этого не заметила.

— Значит, подруга подставила её.

Ной скривился от горечи и кивнул:

— Но Камилла смотрит на это иначе.

— И как же она на это смотрит?

— Лиз просто не умеет обращаться с деньгами.

— И с чего теперь Камилла живёт, если не с тебя?

— Она снова нашла работу в финансовом отделе.

— У кого?

— В какой-то экономической конторе.

Они чокнулись:

— Вовеки!

Ной закрыл глаза, пробуя вкус и аромат аниса, и на мгновение ощутил себя в беззаботных днях в Микенах.

— В любом случае я желаю тебе от всего сердца счастья в вашем втором будущем.

Ной скептически оглядел Кати:

— Кажется, ты в него не веришь.

Она улыбнулась немного печально:

— Не только в ваше. Будущее в общем и целом дрянь.

Ной мечтательно поднёс стакан к носу:

— Для нас оно сделает исключение.

— А если нет? – спросила Кати.