Куда мы денем тело? - Кен Джаворовски Страница 81

— Вообще-то в часовне есть свободное время завтра в девять. Наверное, для вас это рановато…

— Вовсе нет.

— Хорошо, тогда завтра в девять. Может быть, памятные открытки? Если нужно, напечатаем…

— Не нужно.

Она попыталась продать мне какую-то особую урну, арендованный гроб и участок для захоронения праха. Я столько раз отказывалась, что от этих кивков из стороны в сторону у меня заболела шея.

— Вы работаете за процент, да? – спросила я, отказавшись от музыкального сопровождения во время прощания – за дополнительную плату.

— Это заметно?

— Вроде того, – ответила я, и мы впервые улыбнулись друг другу.

Она взяла бланк и начала его заполнять. Ближе к концу спросила:

— Есть ли у покойного золотые пломбы в зубах? Или что-нибудь металлическое, например, имплантаты? При кремации все это будет уничтожено или полностью расплавлено, если что-то такое есть, лучше удалить заранее.

— Нет, ничего такого нет, – сказала я.

— Хорошо, тогда с вопросами все. Теперь насчет услуг…

— Услуги самые недорогие, – сказала я. – И какой-нибудь кредитный план оплаты, потому что я сейчас – надеюсь, временно – на мели.

Она протянула мне несколько бумаг, там мелким шрифтом было написано про девятнадцать процентов годовых. И еще – кладбище будет хранить прах, пока я полностью за кремацию не рассчитаюсь.

Все это я подписала, а также разрешение на выдачу тела Люка из морга главной больницы Локсбурга, где он сейчас охлаждался. Через двадцать минут я вышла – мои долги выросли на 987 долларов и 50 центов.

* * *

На следующее утро я встала в семь и выбрала для церемонии прощания темное платье без рукавов. Надела туфли на плоской подошве – предстоит идти две мили. Перекинула через плечо огромную сумку, с какими ходят бабушки, оставила дома наручные часы и все украшения, кроме пары маленьких недорогих сережек.

Стейси официально встретила меня коротким рукопожатием, а я, как могла, играла роль скорбящей подруги: мало говорила, слегка кивала.

В девять она открыла часовню. Тяжелый фанерный гроб стоял на столе из нержавеющей стали – поверх чего-то вроде монорельса. Этот рельс уходил в стену. Нажимаешь кнопку, гроб движется, дверь в стене открывается – тело уплывает в крематорий.

— Это он?.. – спросила я, кивнув на гроб.

— Да, – подтвердила она. – Утром привезли из Локсбургской больницы.

Рядом с гробом стояли пластиковые растения – как-то заполнить пространство. На фанерной крышке лежали искусственные лилии. Я села на стул, поставила под ноги сумку и постаралась придать себе грустный вид.

В 9:05 Стейси взглянула на часы.

Я сказала:

— У него было мало друзей, заранее сообщить им я не смогла, вряд ли они приедут.

По правде говоря, об этом прощании я никого не поставила в известность. Да и некому было сообщать.

— Понимаю, – сказала Стейси. Не знаю, что она понимала, но в голосе звучало сочувствие. Человек явно был рожден для этой работы.

Я встала со стула и подошла к гробу. Собственно, даже не гробу. Он больше походил на коробку для доставки, только в человеческий рост.

У меня вдруг перехватило дыхание. Может быть, отчасти из-за Люка, но в основном навалились мысли о тщете бытия, о нелепости отправки в последний путь, уйти от которой не удавалось еще никому. Один лежит в ротонде величественного мраморного пантеона, другой в ящике в дешевом крематории провинциального городка, но никто не уходит живым.