Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт Страница 90

Однако это не значит, что Беверли сохраняет спокойствие. Это не значит, что ей не душно в собственной коже. Нынче ночью она почти не спала, вертелась в постели, смяла простыню. Думала: а может, зря согласилась? Даже выступление перед офицерами полиции было мучением, а ведь там на Беверли смотрели всего несколько сотен человек. «День в Калифорнии» вещает на весь штат. У этого телешоу миллионы зрителей. Чарльз Марстон – узнаваемая персона: глядит с билбордов на хайвеях, рекламирует по телевидению гольф-клубы и таблетки для снижения веса. Вот и получается, что Беверли пришла по адресу, не так ли? Ей ведь нужно охватить как можно больше женщин, обратиться к ним с воззванием.

— Вот что, миссис Лайтфут…

К Беверли подскочил ассистент с блокнотом и парой наушников, наклонился и зачастил:

— Чарльз сделает вступление – совсем коротенькое: кто вы такая, кто ваш муж – в таком духе. Приведет факты, а потом задаст несколько вопросов – без подвоха, не волнуйтесь. После этого вы принесете извинения – и свободны. К обеду будете дома.

Ассистент хлопает Беверли по плечу и встает, прежде чем она успевает опомниться. Ее щеки пунцовы от стыда за собственную наивность. Извинения. Ну конечно, телевизионщики только этого от Беверли и ждут, да и все остальные тоже. Она уже пять лет извиняется за преступления Генри.

Когда все случилось, ее буквально трясло от потребности молить о прощении. Она писала матерям, кузинам, сестрам убитых женщин. Откликнулась только сестра Энни Милтон – той, что погибла, будучи самую малость старше жены своего убийцы. После череды посланий, оставшихся без ответа, одна женщина наконец согласилась встретиться и выпить кофе.

Беверли проторчала в кафе четыре часа; осушила бог знает сколько чашек, ни разу не посмела отлучиться в туалет, отчаянно цеплялась за надежду, что сестра Энни в конце концов возникнет в дверях, войдет, выслушает мольбу о прощении. Но этого не случилось; когда официантка принесла очередной раскаленный кофейник, Беверли едва сдержалась, чтобы не схватить его прямо руками – пусть обожжет ладони.

За утешением она пришла к матери; стояла на пороге вся в слезах. Алиса впустила дочь, укутала пледом, усадила на диван.

— Видишь ли, родная, – заворковала она, и Беверли в течение целой секунды ждала (как привыкла ждать с самого детства): вот сейчас мама все исправит, поцелует ее, заклеит ранку пластырем. – Видишь ли, нельзя рассчитывать, что люди тебя простят. Возможно, таким способом Вселенная дает тебе понять, что прощения ты не заслужила.

— Окей, Чарльз. Начинаем через тридцать секунд.

Раздается сигнал, нарушаемый помехами. Чарльз на своем диванчике садится ровнее.

Беверли в очередной раз оправляет юбку. Неужели она рискнет? Неужели сделает это в прямом эфире?

— Десять секунд…

Когда-то у нее это хорошо получалось: сверкнуть премилой улыбкой, глядя в камеру, чувствуя себя в своей стихии.

— …девять, восемь, семь…

Выделенные ей минуты можно было заполнить чем-нибудь другим – телемарафоном, например, как это делается в День труда, или анонсом сериала «Звездный путь»[71], или новостью о ядерных испытаниях в Казахстане…

— …три, два…

Оператор молча поднимает палец – и Чарльз Марстон, который сидел, будто окаменев, мгновенно оживает.

— И снова с вами «День в Калифорнии»! Приветствую вас этим солнечным сентябрьским утром. А солнышко-то нынче горячее, не правда ли, друзья? Градус такой, что впору яичницу жарить. Градус такой, что впору активизироваться персонажу, печально известному как Тепловой удар.