Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 11

Окна комнаты выходили во двор, тесно зажатый между корпусами дома. Январское утро едва пробивалось сквозь стекло — белесое, почти прозрачное. Из узкого прямоугольника неба сочился холодный свет, превращая сугробы между сараями в голубоватые тени. Иней на ветвях тополей искрился, будто кто-то развесил тончайшие серебряные нити. В нескольких окнах напротив уже горел свет — соседи собирались на работу. Где сейчас мать? И главное — знали ли в КГБ о её намерениях? Алина закрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Поверх страха всплыли воспоминания. Они всегда были с ней, спрятанные глубоко, под тугой повязкой страха, но сейчас, после прочитанного, прорвались с новой силой. Резкий запах одеколона Кривошеина, его влажные губы, шершавые руки на её теле — всё это снова стало реальным, будто впервые случилось вчера, а не два года назад.

Алина резко задёрнула шторы и отвернулась от окна. Нужно было приготовиться ко сну и постараться забыть об увиденном, хотя бы на время. Девушка открыла дверцу старого платяного шкафа, который занимал почти треть комнаты. Внутри висели балетные костюмы, школьная форма и выходное платье, бережно сшитое матерью к последнему новогоднему вечеру. Рядом — строгие костюмы Елены, пахнущие нафталином и официальной строгостью партийных заседаний.

Алина вытащила ночную рубашку и начала раздеваться, аккуратно складывая платье на стуле. Каждое движение было точным. Даже в такой момент она не могла избавиться от балетной выучки — спина прямая, подбородок приподнят, локти округлены. Девушка поймала своё отражение в потускневшем зеркале туалетного столика и на мгновение замерла. Кто эта девушка с испуганными глазами? Неужели Алина Морозова, которой прочили блестящее будущее в Большом театре?

Скрипнула половица под босой ногой. Девушка вздрогнула и быстро натянула ночную рубашку. Она достала из-под кровати таз для умывания — в их коммуналке была общая раковина на кухне, но мыться перед сном там означало встречу с любопытными соседями и неизбежные расспросы.

Ночная рубашка с вышитыми васильками — единственная девичья слабость, которую мать позволила себе при покупке приданого для дочери — мягко облегала худое тело. Она налила воду из графина, который всегда стоял на подоконнике, и умылась, содрогаясь от холода. Вода пахла хлоркой, как везде в Москве, но Алина давно привыкла к этому запаху.

Закончив вечерние процедуры, она забралась под одеяло на свою узкую кровать. Пружины матраса протяжно скрипнули — звук, знакомый с детства, почему-то сейчас показался зловещим. Рядом, у стены, стояла вторая кровать — материнская, с аккуратно заправленным одеялом и взбитой подушкой.

Алина выключила настольную лампу. В темноте комната наполнилась тенями и звуками старого дома — потрескиванием половиц, далёким гулом водопроводных труб, приглушённым шумом соседского радиоприёмника за стеной. Из комнаты напротив через коридор доносилось хриплое дыхание старика Семёныча, бывшего фронтовика, который засыпал только с включённым светом.

Сон не шёл. Перед глазами стояли строчки материнской жалобы, а в голове крутился один и тот же вопрос: куда пропала мать? Если она действительно отправилась в прокуратуру с этим заявлением…

Детство Алины вспоминалось ей как будто бы не обычный, а нарочно вымученный образцовый фрагмент чужой жизни: отличные оценки, грамоты с красной печатью, одобрительные кивки учителей и соседок по коммуналке, которые, завидев мать Алины в коридоре, тихо шептались и многозначительно цокали языками.