Возвращение Гетер - Алексей Небоходов Страница 12

— Бледная ты сегодня. Недосыпаешь?

— Готовилась к семинару, — Елена отвернулась. Не хотелось признаваться, что проплакала полночи, сама не понимая причины. — От мамы нет новостей?

Старик поджал губы и вернулся к газете.

— Нет. Но она — женщина ответственная. Дежурство — значит, дежурство. Не в первый раз.

Что-то в его интонации выдавало: дед знает больше, чем говорит. Между ним и дочерью давно существовала невысказанная напряжённость. Никон Трофимович уважал профессионализм Анны, гордился её достижениями, но иногда, когда думал, что никто не видит, провожал её долгим взором, полным вины и разочарования. Внучка никогда не спрашивала, в чём дело. В их семье многое оставалось недосказанным.

Гостиная была самой большой комнатой в квартире — метров двадцать пять. Тяжёлая мебель пятидесятых — диван с обивкой цвета морской волны, сервант со стеклянными дверцами, за которыми поблескивали хрустальные рюмки и фарфоровые статуэтки балерин, торшер с абажуром из плиссированного шёлка. На стенах — ковёр и семейные фотографии в рамках: дед в военной форме с орденами, бабушка, умершая до рождения Елены, молодые родители с маленьким Олегом на руках, школьная фотография девушки — пионерка с белыми бантами и серьёзным взглядом. И та, что Елена особенно любила: мама в белом халате, с фонендоскопом на шее, на фоне больничного корпуса. Красивая, уверенная, полная достоинства.

Елена подошла к фотографии и провела пальцем по стеклу. Где ты, мама? Почему не позвонила утром, как обычно?

Никон Трофимович шелестел страницами, периодически хмыкая или качая головой — новости явно не радовали старого партийца. За окном медленно светлело. День обещал быть пасмурным и промозглым — конец марта в Москве. На бульваре появились первые прохожие: женщины с авоськами спешили в гастроном, мужчины в одинаковых пальто и шляпах направлялись к метро, дети с ранцами брели в школу.

— Мне кажется, что-то случилось с мамой, — сказала внучка, не оборачиваясь. — Предчувствие.

Дед замер, не перевернув страницу. Медленно сложил газету и положил на подлокотник.

— Не выдумывай, Леночка. Ты же знаешь, какая у неё работа. К обеду будет дома.

Но Елена уловила ту же неуверенность, которую чувствовала сама. Старик встал из кресла, подошёл, положил тяжёлую руку на плечо.

— Иди поешь хоть немного. Нельзя на голодный желудок учиться.

Внучка согласилась и пошла на кухню. За обеденным столом, накрытым клеёнкой в бело-голубую клетку, стояла недопитая чашка чая — Сергей уже ушёл на работу. Он преподавал марксизм-ленинизм в одном из столичных вузов и всегда выходил рано, чтобы подготовиться к лекциям. Присутствие ощущалось в квартире и без него: недочитанная книга на диване, очки в футляре на журнальном столике, запах одеколона в ванной. Сергей Витальевич появился в их жизни семь лет назад, сперва — как преподаватель на партийных курсах, где мать проходила повышение квалификации, потом — как друг семьи, а затем — как муж и отчим.

Елена налила чаю из большого эмалированного чайника, стоявшего на плите. Крепкий, почти чёрный — такой, какой любил Сергей. Добавила две ложки сахара, отломила кусочек батона. Есть не хотелось, тревога не отпускала. Механически жевала хлеб, не чувствуя вкуса, и думала о матери.

Последний их разговор был вчера днём. Мама позвонила из больницы, сказала, что задержится на ночную смену. Голос усталый, отстранённый. «Не жди меня, Леночка. Ложись спать. Завтра приеду к обеду». И ещё что-то неуловимое — не в словах, а в интонации, — будто прощалась.