Одержимые - Витольд Гомбрович Страница 26

— Давай, – сказала она.

Он взял бутылку, но вдруг замер с бокалом в руке. Побледнел.

— Что с тобой…

— Ш-ш-ш… В замке кто-то есть.

— Где?

— Тише. У меня хороший слух. Здесь точно кто-то есть – чужой.

Рука его задрожала так, что вино выплеснулось из бокала. Майя напрягла слух, но ничего особенного не услышала.

— Тебе кажется, – прошептала она, но Холявицкий бросил на нее безумный взгляд.

— Точно… точно кто-то есть…

Внезапно они оба вздрогнули. В тишине пугающе отчетливо прозвучал крик князя – пять или шесть восклицаний, исполненных безумия, пронзительных, визгливых:

— Франек! Франек! Франек! Франек! Франек!

— Что это?! – вскрикнул Холявицкий. Он схватил браунинг и фонарь.

Майя побежала за ним – она ни за что больше не останется здесь одна! Они стремительно пересекли пустые залы. Холявицкий добежал до комнаты князя и скрылся за дверью.

Она услышала его успокаивающие интонации и протяжный, хриплый, беспомощный старческий плач, который быстро перешел в кашель. Майя спряталась в оконную нишу, чтобы никто не смог подойти к ней сзади. И снова услышала стон:

— Франек! Франек!

Холявицкий вышел из комнаты, сделал ей знак ждать и побежал вглубь замка. Спустя некоторое время он вернулся, и на лице его было написано сильное беспокойство.

— Здесь кто-то был. Князь кого-то видел! Потому и закричал. Этот кто-то, должно быть, вошел в его спальню, разбудил, а когда старик начал кричать, убежал. Это наверняка молодой парень. У князя такая мания – ему вечно мерещится какой-то Франек! Он терпеть не может молодых парней, потому что они напоминают ему этого Франека. Впрочем, вот доказательство того, что кто-то приходил. Смотри, я нашел перочинный нож.

Он положил на стол маленький складной нож с несколькими лезвиями.

Майя сразу его узнала. Этим самым ножиком Лещук чистил вчера после обеда яблоко.

— Ага!

Она моментально отвела взгляд и только тогда поняла, что сделала это нарочно, чтобы не сказать Холявицкому, чей это нож. Нет, это уж слишком!

— Я знаю, чье это, – назло себе в бешенстве сказала она. – Это ножик Лещука.

Холявицкий вздрогнул всем телом.

— Что ты говоришь?! Ты уверена, что это его?

— По крайней мере, у него точно такой же.

— В таком случае все еще хуже, чем я думал.

Майя усмехнулась.

— Ты не преувеличиваешь? – спросила она насмешливо.

Она была готова к новой сцене ревности и даже желала ее спровоцировать – но, к ее великому удивлению, Холявицкий лишь пробормотал:

— Ты ничего не понимаешь. Идем со мной.

Он снова повел ее через те покои, где они недавно побывали, однако, не доходя до комнаты князя, свернул направо в боковую галерею. Она была длинной и с высокими сводами – в слабом свете фонаря Майя разглядела наверху остатки потускневшей росписи. Спотыкаясь о выбоины в каменном полу, они прошли по еще одной небольшой открытой галерее, затем свернули налево – и Холявицкий отпер тяжелую дубовую дверь.

На Майю дохнуло затхлостью. Холявицкий включил фонарь.

— Смотри! – сказал он.

Большой зал, своды которого опирались на центральную колонну, казался тесным, настолько его убранство контрастировало с тем запустением, что Майя видела в замке прежде. Вдоль свода тянулся широкий фриз, кое-где стершийся, с изображением батальных сцен. Стены были увешаны гобеленами, а на полу лежали два больших персидских ковра, посеревших от пыли. Вдоль стен стояли тяжелые ренессансные шкафы и резные сундуки, покрытые таким слоем пыли, словно их сотню лет не касалась человеческая рука. Несколько небольших полотен старых мастеров дополняли картину, которая, впрочем, совершенно не производила впечатления роскоши, – от нее, скорее, веяло тоской барахолки.