Медвежий брод - Юй Сы Страница 31

— Я не пью… – проговорил Федя, как и в первый раз, но Григорий посмотрел на него так многозначительно, что он захлопнул рот и взял стопку в руку.

Катя принесла еще несколько блюд, а затем плотно закрыла дверь, оставив их одних. В этом мужском обществе Федя почему-то не чувствовал себя уютно, напротив, он словно был не на своем месте, словно по ошибке забрел не туда. Но Григорий поднял свою стопку и сказал:

— За гостеприимство.

Остальные повторили за ним и уставились на Федю. Он сглотнул, выдохнул через нос и опрокинул в себя самогон. Тут же кто-то подсунул ему соленый огурец, и Федя мигом проглотил его и закашлялся. У него возникло чувство дежавю. Все повторялось, только теперь не было добрых Ивана Борисовича и попа, которые могли бы ему помочь.

— Добро пожаловать! – Саша хлопнул Федю по спине так, что тот чуть не свалился со стула, и расхохотался, глядя на его покрасневшее лицо. – Чего ты, китайцы же хорошо пьют, разве нет?

— Я кореец, – поправил его Федя сиплым голосом. – Потомственный.

— Кореец, китаец – какая разница? – пожал плечами Саша и налил ему снова. – Для нас деревенских все вы желтолицые.

— Саша, – предупредительно сказал Григорий, и мужчина тут же прикусил язык.

— Понял-понял, мы к гостям с уважением.

Федя покосился на Григория и подумал, что все же сейчас все немного иначе: за него заступался сам Григорий, который казался хозяином этой деревни. Он не знал, чем заслужил такую милость, но и спрашивать не собирался. Странно, что в этой деревне, где он мог бы сойти за своего, он все равно почему-то оставался «желтолицым». Федя посмотрел на вторую стопку самогона, размышляя, как от нее отделаться.

— К нам даже черножопый однажды приезжал вместе с главой района, – сказал Саша.

— Чернокожий, – робко поправил его Федя.

Он, как и все представители меньшинств, терзался странным родственным дискомфортом, когда слышал расистские замечания – насчет чернокожих, эскимосов, китайцев, да кого угодно – и тут же чувствовал потребность поправить, толерантно заметить, что это неправильно, и, естественно, всегда нарывался на конфликт.

Григорий с высоты своего роста бросил на него косой взгляд, а Саша продолжил:

— Так вот, чернокожий приезжал, детки-то его задергали, все спрашивали, почему он не моется.

Мужики расхохотались, и Федя поджал губы. Он крепче вцепился в стопку. Григорий приподнял брови и великодушно улыбнулся, не замечая – или, скорее, игнорируя неловкость гостя.

— И что ответил? – спросил он, глядя на Федю, словно вопрос предназначался ему.

— Да ничего не ответил, он по-русски ни бельмеса не понимает!

Новый взрыв хохота заставил Федю сжаться еще сильнее. Он подумал о Нине, которая сидела в комнате, о том, как ее дразнили в юности за то, что вышла замуж за корейца, – и о том, сколько насмешек он сам перенес за всю свою жизнь. Но он опустил голову, отводя глаза.

Разговор за столом зашел о том, зачем эти все иностранцы сюда прут и что их так интересует в деревнях. Одни утверждали, что это для них эк-зо-ти-ка, мол, у них там таких деревень нет, другие спорили, что, наоборот, для них это как цирк.

— А мы для них обезьяны на тракторах!

— Гришка, а, Гришка, – вдруг спросил кто-то с другого конца стола. – А че со столбом-то?

Этот вопрос будто притушил все остальные разговоры, и мужики осторожно повернули головы к Григорию. Федя несколько секунд пытался сообразить, о каком столбе речь, а потом понял, что речь о стеле на площади.