Дикая охота короля Стаха - Владимир Короткевич Страница 37

— Я согласна с вами, дядя, – стыдясь до слез, сказала Надея Романовна. – Пускай пуща стоит.

Я рада, что к ней лишь тропинки, и то в сушь. Жаль изводить такой лес. Пущи – это Божьи сады.

— Так вот, – говорил дальше опекун, – кроме этого, пани принадлежат почти все яновские окрестности, но это трясина, торфяные болота и пустоши, на которых не растет ничего, кроме вереска. На этой земле не живут, сколько простирается в годы память человеческая. Стало быть, возьмем лишь пятьдесят десятин, которые сдаются в аренду за второй сноп. Земля не унавожена, выращивают на ней только рожь, и это дает тридцать, самое большое сорок пудов с десятины. Цена ржи – пятьдесят копеек пуд, значит, десятина дает доход в десять рублей за год, и, стало быть, со всей земли пятьсот рублей в год. Вот и все. Эти деньги не задерживаются, можете меня проверить, пане Стаховский.

Я покачал головою. Хозяйка большого поместья получала немногим более двухсот рублей дохода в месяц. А средний чиновник получал сто двадцать пять рублей. У Яновской было где жить и было что есть, но это была неприкрытая нищета, нищета без просвета. Я, голяк, ученый и журналист, автор четырех книг, и то имел рублей четыреста в месяц. И мне не надо было ремонтировать эту прорву – дворец, делать подарки слугам, держать в относительном порядке парк. Я был рядом с ней Крез.

Мне было жаль ее, этого ребенка, на плечи которого упало такое непосильное бремя.

— И вы весьма небогатый человек, – грустно сказал Дуботолк. – На руках у вас, собственно говоря, остаются после всех расходов копейки.

И он бросил взгляд в мою сторону, весьма выразительный и многозначительный взгляд, но мое лицо не выразило ничего. Да и в самом деле, какое это имело отношение ко мне?

Документы передали новой хозяйке. Дуботолк обещал отдать приказания Берману, потом поцеловал Яновскую в лоб и вышел. Мы все тоже вышли в зал, где публика успела уже замориться от танцев.

Дуботолк сразу вновь вызвал взрыв задора, воодушевления и веселости. Я не умел танцевать какой-то местный танец, и потому Яновскую сразу умчал Ворона. Потом она куда-то исчезла.

Я смотрел на танцы, когда неожиданно почувствовал чей-то взгляд. Невдалеке от меня стоял тонковатый, но, видимо, сильный молодой человек, беловолосый, с весьма приятным и искренним лицом, одетый скромно, но с подчеркнутой аккуратностью.

Я не видел, откуда он явился, но он сразу понравился мне, понравился даже мягкий аскетизм в красивом большом рту и умных карих глазах. Я улыбнулся ему, и он, как будто только и ждал этого, подошел ко мне большими и плавными шагами, протянул мне руку.

— Извините, я без церемоний. Андрей Светилович. Давно желал познакомиться с вами. Я студент… бывший студент Киевского университета. Сейчас меня исключили… за участие в студенческих волнениях.

Я тоже представился. Он улыбнулся широкой белозубой улыбкою, такой ясной и доброй, что лицо сразу стало красивым.

— Я знаю, я читал ваши сборники. Не сочтите за комплимент, я, вообще-то, не любитель этого, но вы мне стали после них весьма симпатичны. Вы занимаетесь таким полезным и нужным делом и хорошо понимаете свои задачи; я сужу по вашим предисловиям.

Мы разговорились и вместе отошли к окну в дальнем углу зала. Я спросил, как он попал в Болотные Ялины. Он засмеялся.