Семь сувениров - Светлана Еремеева Страница 41

В 1990-е годы Огнев стал отшельником. Жил в небольшом скиту на берегу реки где-то в лесу, километров за десять от ближайшей деревни. Он получал от государства крошечную пенсию, занимался сбором ягод и грибов. На то и жил, посвятив все свое время чтению книг по философии и религии. В самом конце 1990-х, уже после смерти Вениамина Волкова, Андрей был убит бродягами, пытавшимися ограбить его маленькую лесную келью. Воры искали золотые иконы, предположив, что Андрей был монахом, а нашли старые, не представлявшие для них никакого интереса книги по религии, западной и русской философии, Библию и несколько сотен рублей, хранившихся в сумке, с которой отшельник ходил в соседнюю деревню в магазин за продуктами. Убийц схватили буквально тем же вечером. Они ограбили тот самый магазин, в котором Андрей закупал продукты, напились и буянили в одном из домов, пытаясь ограбить хозяина. Преступники получили за убийство отшельника и ограбление магазина по пять лет. На этом сведения об Андрее Огневе, добытые ассистентами, исчерпывались.

Николай долго рассматривал его фотографию периода отшельничества. Худой, невысокий человек с пронзительным взглядом. Он был совсем седым, нижнюю часть лица покрывали усы и короткая борода. Он смотрел прямо в камеру, словно пронзал своим взглядом зрителя насквозь, все понимал, знал каждую тайную мысль. Фотографию сделал корреспондент одной из петербургских газет середины 1990-х годов, побывавший у Андрея с целью разузнать его отношение к Вениамину Волкову.

Ассистенты Николая откуда-то добыли эту старую газету и сфотографировали статью. Судя по тону интервью, корреспондент не был удовлетворен услышанным и откровенно сомневался в том, что Андрей простил Волкова, а также в том, что Волков не был причастен к делу Андрея Огнева. Он не стеснялся предполагать, что Огнев «кривил душой», когда заявлял, что не держал на Волкова зла, что считал его не только невиновным, но и главной жертвой всей этой истории. Корреспондент делал вывод, что подобные всепрощенческие настроения, подобные благородные порывы-преувеличения свойственны всем «возвращающимся в религию» постсоветским людям. «Но это пройдет… – заключал корреспондент. – Это очень скоро пройдет».

Раздался звонок мобильного. Николай оторвал взгляд от ноутбука, посмотрел на экран и увидел номер мамы.

— Коля, ты звонил? – уловил он взволнованный голос, где-то вдали слышались звуки сирен, городской шум, тихие волны музыки.

— Да, мама, извини… Я не перезвонил… Заработался…

— Что-то случилось?

— Нет. Просто хотелось услышать тебя.

Мама откашлялась, было слышно, как она переходит из комнаты в комнату.

— А я выходила вниз. На стоянку. Сработала сигнализация.

— Все обошлось?

— Да. Какие-то хулиганы толкнули машину.

— Понятно…

— У тебя точно все в порядке, Коля?

— Да, мама, все хорошо. Я очень рад, что ты позвонила. Очень рад.

— И я рада услышать тебя. Как Вера?

— Они на юге с Ниной. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Все хорошо…

Николай слушал ее голос и все время вспоминал свои вчерашние видения. Мама, совсем молодая, стояла в окне дома напротив квартиры Вениамина Волкова и звала его выйти в открытое окно. Еще минута, и он бы шагнул вниз… Потом всплыло лицо отца. Буквально на мгновение. Он смотрел то ли с укором, то ли с болью. Сразу нахлынуло что-то едва различимое, совершенно невыразимое – привкус во рту или звуки, вибрации. Это было дуновение тех затхлых ветров. Дух девяностых. Гнилой запах.