Одержимые - Витольд Гомбрович Страница 42

— Ну хорошо… Вы слышали какой-то подозрительный шум? На чем основаны ваши предположения, князь?

— Я ничего не слышал, но что-то точно происходит… Что-то новое появилось в замке… Что-то добавилось!

— Добавилось?

— Ах, Генрик, ничего-то ты не понимаешь! О боже, боже, боже!..

Он закрыл лицо руками, но Холявицкий заметил, что одним глазом князь за ним все же подсматривает. Вне всяких сомнений, Гольшанский что-то заподозрил; впрочем, молодому человеку и так было известно, что безграничное доверие к своему секретарю каким-то непостижимым образом сочеталось в князе с безграничной же подозрительностью.

Холявицкий уговорил измученного хозяина замка принять двойную дозу брома и направился в сторону «музея», как он иронически окрестил зал с антиквариатом.

Убедившись, что Гжегож сейчас у себя внизу, он открыл тяжелую дверь старой кухни и, переступив порог, долго стоял, издали внимательно наблюдая за полотенцем, которое в свете фонаря дрожало и вибрировало – однообразно и судорожно. Затем Холявицкий обвел комнату лучом фонаря и попытался преодолеть странное отвращение, которое вызывало у него это место. А потом вдруг испугался того, что вот так стоит и прислушивается неведомо к чему.

«Кончится тем, что я тоже свихнусь», – подумал секретарь.

Он пересек несколько соседних залов и оказался в комнате, приготовленной для профессора. Гжегож уже застелил там кровать и поставил маленький столик, умывальник, лампу, кувшин с водой.

Холявицкий взял лампу, перенес ее в старую кухню, водрузил на столик… и снова на мгновение замер, прислушиваясь.

Потом вернулся и отнес в старую кухню также постельное белье.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы снять с железной кровати ветхий заплесневелый плед и застелить матрас чистым бельем. Холявицкого не оставляло ощущение, будто менять что-либо в этом помещении опасно и безрассудно.

Тем не менее секретарь все-таки приготовил постель для профессора и перенес в кухню остальные вещи.

Прикрутил фитиль.

Еще раз взглянул на дрожащее полотенце и вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь. Все действия он совершал словно бы кончиками пальцев.

Возвращаясь к себе, Холявицкий остановился у одного из окон, выходящих во двор, и задумался. Иногда ему хотелось смеяться, как школьнику, а иногда на него накатывал глухой ужас, гораздо более сильный, чем если бы он собирался устроить на профессора обычное покушение с револьвером. То, что он делал, казалось секретарю князя одновременно жутко глупым и жутко страшным.

В сущности, предполагать, будто «кухонные призраки» сведут профессора с ума или погубят как-то иначе, было ребячеством и глупостью. Но у Холявицкого не хватило бы смелости самому разделаться с незваным гостем.

Эту школярскую каверзу – заставить профессора ночевать в старой кухне – он придумал от бессильной ярости, от ощущения собственной беспомощности. А вдруг с профессором и вправду что-нибудь случится? Если даже и не рехнется, как те двое, то, может, хоть испугается и потеряет охоту вмешиваться в замковые дела?

В любом случае этот эксперимент полезен. Движение полотенца и вправду производило поразительное впечатление… Если же со Сколинским ничего не произойдет, то Холявицкий, пока профессор остается в замке, придумает другой способ избавиться от него, миром или силой.