Одержимые - Витольд Гомбрович Страница 62

— Это вы такой… – прошептала она, словно недоумевая.

Лещук со всей силы ударил ее. Майя рванулась прочь, но юноша держал ее крепко. Она укусила его. Тогда Лещук, уже совершенно не владея собой, толкнул девушку, и они покатились по земле. Начали колотить друг друга – не глядя, куда придется. Они барахтались на мху, как дикие животные!

Казалось, они хотят уничтожить один другого, убить, раздавить, стереть в порошок, как если бы в них неожиданно пробудилась та страшная ярость, которая охватывала их на теннисном корте.

Лещук испугался бешенства Майи. Но оно лишь усилило его злость. А девушка, хоть уже и не сомневалась, что ей теперь конец, не ведала страха, твердо зная, что ее руки будут тянуть его за волосы, царапать, бить, калечить – изо всех сил, пока он не раздавит ее страшной, темной и слепой силой убийцы.

Они оба были убийцами! Оба жили огромной ненавистью и мыслью о том, чтобы убить друг друга.

Лещук сдался первым. Испугавшись то ли ее, то ли себя, он скрылся во тьме. Майя лежала почти бездыханная, обессилевшая – губа разбита, по пальцам течет кровь. Все кости ломит. В голове пустота. Хотя нет, одна мысль там все же была: вот так, значит? Вот так?!

«Ага, так вот он какой! И я такая! И вот так, значит? Вот так?..»

Откуда-то из глубины леса ее звал Холявицкий:

— Майя! Майя!

Девушка вскочила и, придерживая на груди разорванное платье, окольными путями пробралась в усадьбу. К счастью, ей удалось незаметно пройти к себе. Она не плакала.

Просто пребывала в отчаянии и чувствовала себя униженной и до крайности напуганной.

Майя посмотрелась в зеркало. Окровавленные губы алели на бледном, избитом лице. Под глазом синяк. Одежда порвана в клочья. Кожа на коленях содрана.

Майя вспомнила, как однажды, возвращаясь с матерью из театра, увидела собравшуюся на улице толпу – полицейский задержал двух подравшихся уличных девок. Они выглядели точно так же и так же не плакали, а только тяжело дышали, словно не могли отдышаться, и тупо, бессильно смотрели прямо перед собой.

Майя прокралась в ванную и открыла кран. Вдобавок она вся перепачкалась в земле.

Но неужели это возможно – подобная ярость? Подобная невероятная ожесточенность? Подобное озверение? Ведь они оба кусались, рвали друг у друга волосы, терзали один другого с такой ярой ненавистью и такой решимостью уничтожить, какой не бывает даже у сцепившихся собак!

«Ага, значит, вот я какая? Вот что во мне сидит… Но и он такой же…»

Кто-то постучал в дверь.

— Майя?

Это был Холявицкий. Девушка быстро подбежала к двери и повернула в замке ключ. Заперлась. Знал ли он, что случилось?

— Я хочу поговорить с тобой.

Молчание.

— Майя, нам надо поговорить. Мне пора возвращаться в замок. Я хочу сказать тебе несколько слов.

Его голос звучал серьезно. Майя не ответила. Услышала, что он уходит. Развернулась, выключила свет, легла в кровать и долго лежала на спине, заложив руки за голову, глядя в темноту, совершенно неспособная мыслить связно. В мозгу клубились лишь обрывки мыслей. И ужасная тоска, тягостная печаль, будто о чем-то безвозвратно утраченном, о какой-то нежности, которая жила в ней – и была уничтожена, растоптана в прах грубым плебейством, звериной яростью, омерзительной жестокостью.

И еще та белка, белка, которую они вдвоем убили о ствол дерева, – этот маленький умирающий зверек на траве!