Одержимые - Витольд Гомбрович Страница 64

Ну а с годами он становился все больше похож на князя. Тот же нос. Глаза так и вовсе точь-в-точь. Даже голоса, можно сказать, одинаковые. Да и недурен он собой был, парнишка-то.

Князь видел это сходство, но стыдился его. Ну еще бы… Нехорошо ведь, что слуга – вылитая копия барина. Князь был щепетилен, скромен, всегда осторожен, нелюдим, так что ему было неловко, что его грехи вот так наружу вылезли – через это сходство.

А тут еще Сикорский окончательно уверился в том, что он – копия князя, и совершенно обнаглел. Напрямик к хозяину с претензиями соваться пока не решался, но вбил себе в голову, что тот обязан признать в нем сына.

Сколько раз он являлся ко мне на кухню и твердил, что скоро его унижения закончатся. Князь, мол, непременно его признает!

И вот однажды пошел он к князю, но тот его так изругал, что на весь замок крик стоял.

В такой гнев впал, не дай боже!

«В голове у тебя помутилось! – орал князь так, что во всех комнатах слышно было. – Вон! Убирайся! Прочь с моих глаз! Сей же час! Лжец! Наглец!»

Но Франек умолял его простить, клялся, что больше, мол, ни-ни, никогда в жизни… и князь позволил ему остаться. После этого парень немного присмирел – князя он боялся, так что до поры помалкивал.

Прошло, значит, месяца три, и вот, как сейчас помню, заявляется Франек на кухню какой-то не такой, как обычно. Улыбается, вроде как приторно, но при этом злобно, и вид у него довольный и одновременно сердитый. У меня аж сердце екнуло.

Гжегож понизил голос и незаметно перекрестился.

— С этого все и началось! – торжественно произнес он. – С этого часа нечистый здесь и поселился!

Пришел, значит, Франек на кухню и говорит:

«Ну, теперь-то я с ним поквитаюсь!»

«С кем это ты поквитаешься?» – спрашиваю.

«Да с князем, моим отцом».

«Смотри, чтобы тебя отсюда взашей не выгнали», – говорю я, потому что его болтовня мне на нервы действовала.

Но он только ухмыляется и отвечает:

«Не выгонит, пускай бы даже и захотел».

«Почему это не выгонит?»

«Потому что любит».

«Гляди, чтоб он от этой любви тебе не врезал как следует!» – говорю, а он в ответ:

«Ты, Гжегож, ночью ко мне зайди – сам увидишь, как он меня любит».

Мне любопытно стало, так что я ночью спрятался за дверью, как он сказал. Смотрю – князь. Крадется, босиком. Идет к кровати, на которой Франек спит… Подходит со свечой, долго смотрит на него, вздыхает, что-то шепчет и эдак вот легонько по голове гладит, – а слезы у него по лицу так и катятся… В общем, гладит и рыдает… рыдает и гладит…

Потом отходит от кровати – и снова возвращается, и снова гладит, да с такой отцовской нежностью… Говорю вам, так он его любил, так любил, в жизни я такой любви не видал!

А этот мерзавец лежит и притворяется спящим, иной раз даже всхрапнет, – а когда ему надоело, пошевелился, вроде как во сне, – и князь сразу убежал.

Франек потом сел на кровати и говорит мне:

«Ну что? Убедился? Любит! Уж теперь-то я с ним за все поквитаюсь! За все унижения! Ночью, когда никто не видит, он меня любит, а днем, значит, стыдится! Ну нет, так не пойдет! Я ему покажу, батюшке своему!»

С этого все и началось. Потому что Франек (тут Гжегож перекрестился) стал себя портить назло князю. Нарочно портить! Отсюда и нечистый в замке взялся, не иначе.

— Как это – портить себя? – спросил профессор, глубоко потрясенный рассказом старого камердинера, чьи выцветшие глаза, казалось, вглядывались в давно минувшие дни.