Одержимые - Витольд Гомбрович Страница 67

Но мы его все ж таки усмирили. Вытащили ремень из штанов, даже ботинки забрали. Заперли дверь и выставили охрану. Днем я стерегу, ночью – князь.

Я хотел привести священника или доктора, но князь отказался:

«Нет, не надо. Я сам его уговорю, сам все объясню. Если уж он меня не послушает, значит никто с ним не справится. Я сам! Сам!»

И с тех пор начался новый кошмар.

Франек в кухне мечется, а князь торчит под дверью и уговаривает.

Вот тогда, наверное, господин в уме и повредился. Они через эту дверь часами переговаривались, я вам чистую правду рассказываю, ваша милость. Князь молил, плакал, потом начинал кричать, сердиться, а тот, за дверью, еще больше его злил и дразнил, смеялся, орал, мерзко кощунствовал. И никто об этом, кроме меня, не знал.

Прислуги в замке тогда уж почти не осталось, одна экономка, то есть кухарка, пани Зюлковская, но я ей сказал, что Франек тяжело болен и князь запретил к нему ходить.

А потом однажды князь пришел ко мне и велел больше не караулить. Мол, он сам станет день и ночь дежурить под дверью, постель себе там приготовит, а я чтобы только оставлял для него еду в соседней комнате.

И чтобы никто ни под каким предлогом не смел к ним являться! Он сам с сыном будет, сам его уговорит, сам переубедит.

Что я мог поделать? Теперь-то я понимаю, что сглупил тогда, – надо было кому-нибудь рассказать, на помощь позвать, но кто ж знал, что все так закончится? Я ведь думал, что у князя ума побольше моего. Выглядел он, правда, ужасно: не брился, наверное, неделю, не мылся, спал одетым, глаза бегали, как у безумца, речь стала путаная, но мне и в голову не приходило, что он взаправду рехнулся. Ведь отцу с сыном всегда легче друг друга понять, чем чужим людям.

В общем, оставил я их вдвоем наверху и князя видал только раз в несколько дней за обедом. Вроде он даже успокоился немного, улыбался… Когда я спрашивал о Франеке, отвечал, что все налаживается.

«Да-да, голубчик мой Гжегож, все налаживается, – говорил князь. – Он успокаивается. Скоро мы с ним совсем помиримся. Мальчишка, конечно, легкомысленный, но сердце-то у него доброе. А я перед ним сильно виноват, ох как виноват. Но все налаживается, только тихо, тсс, никому ни слова».

Ну раз так, то и славно. А только через некоторое время мне это показалось подозрительным. Прошло несколько недель, а князь знай себе твердит одно и то же: «Все налаживается, все налаживается». Что-то меня однажды дернуло, и я подделал ключ (князь дверь на ключ запирал, чтобы я в те комнаты не заглядывал) и ночью пошел к Франеку. Князь в это время спал.

Смотрю – дверь в старую кухню приоткрыта, а Франека нигде нет, как в воду канул.

Я бросился к князю, разбудил его. Где, мол, Франек?! Что случилось?!

Князь улыбается и говорит:

«Уехал, дорогой Гжегож, уехал. Я отправил его в путешествие, чтобы он немного успокоился. Это ему на пользу пойдет. Ты не беспокойся и не болтай. Никому ни слова!»

Тут-то я и смекнул, что князь рассудка лишился. Что там такое между ними произошло – до сих пор не знаю. Тела Франека я не нашел, хотя обыскал замок сверху донизу.

С тех пор князь такой, как сейчас. Не хочет об этом говорить, а спросишь – прикидывается, будто забыл. Но спрашивать и впрямь не надо, потому что ему сразу делается хуже…