Одержимые - Витольд Гомбрович Страница 91

Именно князь организовал их совместную жизнь в замке. Отвел Сколинскому просторную комнату близ покоев Холявицкого, приказал ее обставить, велел Гжегожу следить за тем, чтобы профессор ни в чем не нуждался, – причем проделал все это столь рассудительно и решительно, что могло показаться, будто он снова обрел здравомыслие.

Однако более всего Холявицкий был потрясен, когда Гжегож появился перед ним в парадном, хоть и выцветшем фраке и допотопных белых перчатках.

— Это еще что за маскарад?

— Обед будет подан в колонном зале.

— Где?

— В колонном зале – таково пожелание князя.

Отправившись вслед за камердинером в зал, который именовали колонным, поскольку его готический свод подпирали четыре столба, Холявицкий увидал стол, накрытый на три персоны и причудливо контрастирующий с плачевным состоянием стен. Косые лучи солнца, проникавшие через узкие окна, преломлялись в роскошном хрустале и тщательно вычищенном Гжегожем серебре, а в красивой жардиньерке Неборовской мануфактуры[2] стояли цветы.

— Это, никак, прием в вашу честь? – с иронией поинтересовался секретарь у Сколинского, который уже ждал в зале.

В этот момент вошел князь, причем – о диво! – не в халате, а в темном, аккуратно застегнутом костюме.

— Прошу вас, господа, садитесь, – сказал он. – Отныне мы будем обедать вместе. Я пришел к выводу, что излишнее пренебрежение к одежде и еде вредит здоровью. Минимум условностей должен быть соблюден. Видите? Старина Гжегож даже цветы раздобыл. До чего же это прекрасная вещь – цветы!

И за картофельным супом и подгоревшим мясом, которые Гжегож подавал гостям торжественно, едва сдерживая слезы умиления, завязалась изысканная беседа. После десерта, состоявшего из нескольких (впрочем, недурных) яблок, князь кивком отпустил сотрапезников и удалился к себе. Холявицкий решил выждать. По некоторым нервным реакциям князя он догадывался, какой – подавляемый – страх и какие усилия за всем этим стоят. И надеялся, что рано или поздно безумец сломается, а он снова получит преимущество.

Сколинский же, напротив, воспринял эти признаки улучшения душевного состояния князя с радостью и, как мог, старался их поддерживать. Связующим звеном между ними по-прежнему служила уборка, и добросовестный историк занимался решением этой проблемы со всем рвением, хотя бесконечное копание в куче мусора и хлама вряд ли могло доставить кому-либо особое удовольствие. Однако это занятие позволяло профессору оставаться наедине с князем и все больше завоевывать его доверие.

Сколинский избегал любых слишком настойчивых расспросов. Ни разу не намекнул на ту ночную встречу, когда Гольшанский требовал подать «знак» и принял его за потустороннее существо. Он ждал, чтобы князь сам вернулся к этому эпизоду, а пока лишь старался расположить его к себе при помощи мягкого и деликатного отношения. В то же время профессор тщательно рассматривал все предметы, попадавшие к нему в руки во время уборки, надеясь наткнуться на какую-нибудь бумагу или предмет, которые прольют свет на трагическую историю с Франеком.

Он также наблюдал за реакцией князя на различные движения. Будто случайно поднимал руку, касался горла или чихал – и следил, как поведет себя князь. Но, по всей видимости, эти жесты никоим образом не напоминали «знак», потому что ни один из них не произвел должного эффекта. Впрочем, может, князь и сам забыл, как выглядел этот знак? Все возможно…