Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 100

— Он, он, – дико кричала Елена Никитишна, – скорее, скорее. Господи, помоги!

Она простерла вперед руки, уставилась обезумевшими глазами на носок ботинка и вся тряслась. Землекопы осторожно стали отбрасывать землю с трупа. Постепенно обнаружилась другая нога, бедра, живот, грудь, руки и, наконец, череп. Труп лежал на спине и представлял совершенно высохший скелет, одетый в черный сюртук и полосатые брюки.

Коркина дрожала и менялась в лице: то бледнела как полотно, то краснела как кумач. Воспаленные губы потрескались. Она была близка к помешательству. Между тем рабочие принесли носилки и стали бережно подымать труп. Благодаря костюму, скелет не рассыпался.

— Бедный, несчастный, – шептала Коркина, следя, как рабочие перекладывали бренные останки неповинной жертвы.

— Батюшка, – упала она в ноги священнику, – благословите кости, отслужите хоть панихиду, умоляю вас!

Прокурор кивнул головой в знак согласия. Священник достал епитрахиль[15], облачился и, сделав широкий крест, приблизился к носилкам.

Коркина припала к земле и не поднимала головы. По вздрагиванию тела можно было заключить, что она рыдала. Мужички землекопы опустились на колени, когда священник произнес:

— И сотвори ему вечную память!

— Вечная память, – перекрестились присутствующие.

Рабочие подняли носилки.

— В анатомический кабинет тюремной больницы, – приказал прокурор.

Елена Никитишна поднялась с земли. Ее поседевшие раньше волосы сделались белыми как лунь. Глаза ввалились. За эту панихиду она изменилась так, что видевшие ее полчаса тому назад не узнали бы ее теперь.

— Боже, как она переменилась, – прошептал прокурор священнику.

— Да, велики ее душевные страдания! И знаете, чем строже вы с ней поступите, тем легче ей будет.

— Теперь ее придется арестовать по всем строгостям формального следствия. Убийство не подлежит сомнению! Покойный не мог сам себя закопать, хотя следов смертельных ран мы, разумеется, не увидим.

— Вы позволите мне преподать несчастной женщине духовное утешение. Это укрепит ее силы.

— Пожалуйста, пожалуйста, вам всегда открыт к ней доступ. Я посажу ее в одиночную камеру, и вы можете, когда угодно, ее навестить без моего даже ведома. Не поверите ли, мне самому очень жаль ее, но теперь…

— Да, теперь, – подошел сыщик, – Коркиной трудно будет вывернуться! Она несомненная сообщница Макарки, который только помогал ей! Ссылки на покойного любовника не спасут голубушку! Никто не поверит в ее незнание! Недаром она так убивается! Значит, совесть не чиста.

— Положим, это зависит от того, у кого какая совесть; один может убиваться, причинив простую обиду ближнему, а другой десять человек задушит и не убивается! Лично я глубоко верю Коркиной и готов сейчас сделать из нее простую свидетельницу, но, как представитель обвинения, я этого не могу; пусть решают присяжные заседатели.

— Я буду сейчас телеграфировать в Петербург начальнику сыскной полиции о найденном трупе. Позволите прибавить ваши сведения о Макарке-душегубе?

— Не только разрешаю, но прошу! Нам необходимо вытребовать Макарку!

— Если подозрения наши о купце Куликове подтвердятся?

— Разумеется! Неужели же я на свой страх могу арестовать купца Куликова, когда мне нужен бродяга Макарка! Это уж ваше дело!

— То-то, ваше! И наш начальник не хочет рисковать обжечься! Не так-то легко сорвать маску с ловкого мошенника!